Новости
13

янв

Кошка Матроска из Владивостока не будет символом Владивостока

Многие наверняка помнят историю произошедшую за несколько дней до

подробнее

22

дек

Промысловая обстановка хорошая заявил Андрей Горничных в режиме видеоконференции

Начальник Управления организации рыболовства Федерального агентства

подробнее

22

сен

Жители села Амга Примоского края до сих не получили никакой помощи после стихии

Как сообщает сайт «Новости Владивостока», север Приморского края, в

подробнее

17

сен

Дальневосточная рыба абсолютно безопасна, заявляют ученые

Зараженные воды, которые могли принести морские течения от «Фукусимы»

подробнее

17

сен

"Пиранья" поможет рыбоохране Бурятии

В ходе нового сезона охоты за браконьерами в Бурятии изъяты и

подробнее

Александр федотов макароны по флотски


Александр Федотов - Макароны по-флотски (сборник)

Александр Федотов

Макароны по-флотски

Посвящается моим замечательным родителям Татьяне и Алексею Федотовым

Жизнь, она, как тельняшка, состоит из множества полос: черных и белых. В жизни бывает, что черная полоса подчас уже, а белая шире, или наоборот. А на флоте, у матроса, всего две одинаковые по ширине полосы. Черная и белая. Первая половина службы – черная полоса, а вторая половина службы – белая. И если у кого-то эти полосы по ширине разные, то это неправильный матрос…

Матрос с ракетного крейсера «Адмирал Фокин».

Внучатый племянник Командующего Тихоокеанским Флотом, Адмирала В. А. Фокина.

Матросы – отродье хамское, но дело своё разумеют. А посему! Жалование платить, в кабаки пускать, девкам любить. Пособие из сукна выдавать. Будучи за границей, на берег не спущать. Ибо он умного слова не скажет и драку учинит.

Все события, о которых я рассказываю в этой книге, происходили в реальной жизни. Я сам был участником или свидетелем описываемых событий во время своей службы матросом на ракетном крейсере Тихоокеанского Флота, или я по свежей памяти записал рассказы очевидцев, чьим словам я полностью доверяю. Мне ничего особо и не надо было выдумывать: жизнь ярче и выразительнее любой выдумки.

В эту книгу я включил дополненные и расширенные истории, вошедшие в мой первый сборник морских, вернее флотских рассказов («Записки матроса с «Адмирала Фокина», Москва, «Ленор», 2008 г.), и добавил к ним много новых… В том числе те истории, которые рассказали мне мои друзья и сослуживцы: Дмитрий Голиков и Роман Фролов, а так же мой брат Митяй Федотов, служивший не на флоте, а радистом в Заполярье, на берегу холодного Карского моря. Я очень благодарен им за их чувство юмора и за ту помощь, которую они оказали мне в подготовке материала для этой книги. Вместе мы провели не один долгий вечер, сидя на кухне и воспоминая весёлые, трагичные, курьезные и всегда очень характерные истории, произошедшие с нами во время нашей службы. Эти вот истории и легли в основу моего нового сборника.

Армию и флот называют школой жизни. Это действительно так. Служба в наших вооруженных силах – это зачастую испытание всей сущности человека в условиях, максимально приближенных к экстремальным… Это школа жизни, которая на моих глазах некоторых людей ломала физически и, самое страшное, ломала морально, но она же воспитывала и характер, открывала человеку глаза, заставляла по-новому взглянуть на людей, на привычные вещи и произвести реальную переоценку, казалось бы, незыблемых ценностей. На корабле я видел и закоренелых пролетчиков, а по сути – честных, справедливых людей, настоящих мужчин, и передовиков-отличников, которые, на поверку, по своим моральным качествам этим пролетчикам и в подметки не годились. И эта книга о том, как я и мои друзья проходили эту школу жизни.

До службы я, наивный призывник, знал об армии и флоте только по советским военным фильмам и телевизионной программе «Служу Советскому Союзу!». Ну и по героическим рассказам ветеранов, выступавших перед школьниками по случаю очередной годовщины Победы. Я свято верил, что так оно и есть на самом деле, что в наших доблестных вооруженных силах дисциплина и порядок, что опытный наставник, старослужащий, обращаясь к молодому матросу, всегда отдаёт ему честь и уважительно говорит: «Товарищ матрос…» Мне тогда было восемнадцать лет. И я тоже, как те ребята из телепередачи, хотел увлекательно и с пользой, провести три года своей жизни, честно служа неделимому и навеки сплоченному Советскому Союзу. В то время у меня, как и у большинства моих сверстников, и в мыслях не было «косить» от армии. Почему и ожидал меня на флоте, как бы это помягче выразиться, маленький сюрприз.

В любом замкнутом и изолированном на долгое время от остального общества коллективе со временем возникают свои законы, нормы поведения, своя иерархия, свой неуставной табель о рангах, и армейская/флотская жизнь – самая подходящая среда для таких проявлений. Как и положено всякой иерархии, она построена по принципу пирамиды, вертикали власти, где нижние «чины» беспрекословно подчиняются высшим под угрозой физической и моральной расправы, так называемой «годковщины» на флоте или «дедовщины» в армии. Те, кто прошел три года службы на флоте, знают эти законы неуставной иерархии как свои пять пальцев. Там этой науке обучают быстро, и запоминается она на всю жизнь. Обучение начинается с первой же секунды, как молодой матрос вступает в свое первое, пусть даже мимолетное, непосредственное соприкосновение со старослужащими.

Важно понимать, что при отсутствии нормальной контрактной вольнонаёмной армии, когда у солдат и матросов нет реальных человеческих и гражданских прав, на этой пресловутой годковщине, в основном, и держится вся воинская дисциплина. Получить по морде от годка за недобросовестно выполненный приказ караси бояться куда больше офицерского «наряда вне очереди». Офицеры это знают, и многие этим пользуются…

В этой книге я, однако, пишу не о годковщине как таковой. Она составляет лишь одну, хоть и очень существенную, часть флотской действительности. Я пишу о жизни. Пишу о том, как мы, восемнадцатилетние пацаны, вырванные не по своей воле, а в рамках всеобщей воинской повинности, из комфортабельной, привычной домашней обстановки и втянутые, как в омут, в инородную казенную среду, вынуждены были приспосабливаться там жить. Жить по совершенно новым, непонятным нормальному человеку законам и понятиям, зачастую чуждым логике и здравому смыслу. Я пишу о том, как даже в тех условиях мы находили возможность радоваться этой жизни. Пишу о людях, с кем мне довелось служить, рассказываю об отношениях, с которыми мне и моим друзьям пришлось столкнуться.

Я служил на флоте три года, с 1986 по 1989. С тех пор много воды утекло в Тихий океан. Сейчас срок службы сократили до одного года. На первый взгляд кажется – какая ерунда! Один год! Какая теперь-то тут может быть годковщина? Спать вечером «карасём» ляжешь, а утром уже дембелем проснешься. Но это только на первый взгляд…

Когда я уже дописывал последние страницы этой книги, мне неожиданно позвонил мой друг, состоятельный бизнесмен из Владивостока. Два месяца назад он отдал служить в армию своего младшего сына. «Отмазать» его от службы, если бы он захотел, ему не составило бы большого труда: связи и деньги имелись. Но он принципиально сказал сыну: «Ты пойдёшь служить. Из-за того, что всякие уроды сейчас косят от армии, и бардак такой в стране. И 59-ю статью Конституции России, которая гласит: «Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина», ещё никто не отменял. А раз ты гражданин России, то будь добр – иди и служи честно.»

Конец ознакомительного отрывка Вы можете купить книгу и

Прочитать полностью

Хотите узнать цену? ДА, ХОЧУ

libking.ru

Александр Федотов - Макароны по-флотски (сборник)

Книга рассказывает о весёлых, трагичных, курьезных и всегда очень характерных событиях, свидетелем которых автор стал во время его службы матросом на ракетном крейсере Тихоокеанского Флота. Все события, описанные в этой книге, происходили в реальной жизни: жизнь ярче и выразительнее любой выдумки. В эту книгу автор включил дополненные и расширенные истории, вошедшие в его первый сборник флотских рассказов («Записки матроса с «Адмирала Фокина», Москва, «Ленор», 2008 г.), и добавил к ним много новых.

Александр Федотов

Макароны по-флотски

Посвящается моим замечательным родителям Татьяне и Алексею Федотовым

Жизнь, она, как тельняшка, состоит из множества полос: черных и белых. В жизни бывает, что черная полоса подчас уже, а белая шире, или наоборот. А на флоте, у матроса, всего две одинаковые по ширине полосы. Черная и белая. Первая половина службы – черная полоса, а вторая половина службы – белая. И если у кого-то эти полосы по ширине разные, то это неправильный матрос…

Матрос с ракетного крейсера «Адмирал Фокин».

Внучатый племянник Командующего Тихоокеанским Флотом, Адмирала В. А. Фокина.

Матросы – отродье хамское, но дело своё разумеют. А посему! Жалование платить, в кабаки пускать, девкам любить. Пособие из сукна выдавать. Будучи за границей, на берег не спущать. Ибо он умного слова не скажет и драку учинит.

Все события, о которых я рассказываю в этой книге, происходили в реальной жизни. Я сам был участником или свидетелем описываемых событий во время своей службы матросом на ракетном крейсере Тихоокеанского Флота, или я по свежей памяти записал рассказы очевидцев, чьим словам я полностью доверяю. Мне ничего особо и не надо было выдумывать: жизнь ярче и выразительнее любой выдумки.

В эту книгу я включил дополненные и расширенные истории, вошедшие в мой первый сборник морских, вернее флотских рассказов («Записки матроса с «Адмирала Фокина», Москва, «Ленор», 2008 г.), и добавил к ним много новых… В том числе те истории, которые рассказали мне мои друзья и сослуживцы: Дмитрий Голиков и Роман Фролов, а так же мой брат Митяй Федотов, служивший не на флоте, а радистом в Заполярье, на берегу холодного Карского моря. Я очень благодарен им за их чувство юмора и за ту помощь, которую они оказали мне в подготовке материала для этой книги. Вместе мы провели не один долгий вечер, сидя на кухне и воспоминая весёлые, трагичные, курьезные и всегда очень характерные истории, произошедшие с нами во время нашей службы. Эти вот истории и легли в основу моего нового сборника.

Армию и флот называют школой жизни. Это действительно так. Служба в наших вооруженных силах – это зачастую испытание всей сущности человека в условиях, максимально приближенных к экстремальным… Это школа жизни, которая на моих глазах некоторых людей ломала физически и, самое страшное, ломала морально, но она же воспитывала и характер, открывала человеку глаза, заставляла по-новому взглянуть на людей, на привычные вещи и произвести реальную переоценку, казалось бы, незыблемых ценностей. На корабле я видел и закоренелых пролетчиков, а по сути – честных, справедливых людей, настоящих мужчин, и передовиков-отличников, которые, на поверку, по своим моральным качествам этим пролетчикам и в подметки не годились. И эта книга о том, как я и мои друзья проходили эту школу жизни.

До службы я, наивный призывник, знал об армии и флоте только по советским военным фильмам и телевизионной программе «Служу Советскому Союзу!». Ну и по героическим рассказам ветеранов, выступавших перед школьниками по случаю очередной годовщины Победы. Я свято верил, что так оно и есть на самом деле, что в наших доблестных вооруженных силах дисциплина и порядок, что опытный наставник, старослужащий, обращаясь к молодому матросу, всегда отдаёт ему честь и уважительно говорит: «Товарищ матрос…» Мне тогда было восемнадцать лет. И я тоже, как те ребята из телепередачи, хотел увлекательно и с пользой, провести три года своей жизни, честно служа неделимому и навеки сплоченному Советскому Союзу. В то время у меня, как и у большинства моих сверстников, и в мыслях не было «косить» от армии. Почему и ожидал меня на флоте, как бы это помягче выразиться, маленький сюрприз.

В любом замкнутом и изолированном на долгое время от остального общества коллективе со временем возникают свои законы, нормы поведения, своя иерархия, свой неуставной табель о рангах, и армейская/флотская жизнь – самая подходящая среда для таких проявлений. Как и положено всякой иерархии, она построена по принципу пирамиды, вертикали власти, где нижние «чины» беспрекословно подчиняются высшим под угрозой физической и моральной расправы, так называемой «годковщины» на флоте или «дедовщины» в армии. Те, кто прошел три года службы на флоте, знают эти законы неуставной иерархии как свои пять пальцев. Там этой науке обучают быстро, и запоминается она на всю жизнь. Обучение начинается с первой же секунды, как молодой матрос вступает в свое первое, пусть даже мимолетное, непосредственное соприкосновение со старослужащими.

Важно понимать, что при отсутствии нормальной контрактной вольнонаёмной армии, когда у солдат и матросов нет реальных человеческих и гражданских прав, на этой пресловутой годковщине, в основном, и держится вся воинская дисциплина. Получить по морде от годка за недобросовестно выполненный приказ караси бояться куда больше офицерского «наряда вне очереди». Офицеры это знают, и многие этим пользуются…

В этой книге я, однако, пишу не о годковщине как таковой. Она составляет лишь одну, хоть и очень существенную, часть флотской действительности. Я пишу о жизни. Пишу о том, как мы, восемнадцатилетние пацаны, вырванные не по своей воле, а в рамках всеобщей воинской повинности, из комфортабельной, привычной домашней обстановки и втянутые, как в омут, в инородную казенную среду, вынуждены были приспосабливаться там жить. Жить по совершенно новым, непонятным нормальному человеку законам и понятиям, зачастую чуждым логике и здравому смыслу. Я пишу о том, как даже в тех условиях мы находили возможность радоваться этой жизни. Пишу о людях, с кем мне довелось служить, рассказываю об отношениях, с которыми мне и моим друзьям пришлось столкнуться.

Я служил на флоте три года, с 1986 по 1989. С тех пор много воды утекло в Тихий океан. Сейчас срок службы сократили до одного года. На первый взгляд кажется – какая ерунда! Один год! Какая теперь-то тут может быть годковщина? Спать вечером «карасём» ляжешь, а утром уже дембелем проснешься. Но это только на первый взгляд…

Когда я уже дописывал последние страницы этой книги, мне неожиданно позвонил мой друг, состоятельный бизнесмен из Владивостока. Два месяца назад он отдал служить в армию своего младшего сына. «Отмазать» его от службы, если бы он захотел, ему не составило бы большого труда: связи и деньги имелись. Но он принципиально сказал сыну: «Ты пойдёшь служить. Из-за того, что всякие уроды сейчас косят от армии, и бардак такой в стране. И 59-ю статью Конституции России, которая гласит: «Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина», ещё никто не отменял. А раз ты гражданин России, то будь добр – иди и служи честно.»

И вот через два месяца растерянный и потрепанный новобранец-сын вырывается на выходные домой и рассказывает ему о таких армейских реалиях, что у отца волосы на голове зашевелились. Сын в конце сказал, что, узнав кто у него отец, удивленные офицеры и годки спросили его: «Ты как сюда попал? Почему твой крутой папаша тебя не отмазал?! Неужели денег пожалел?»

Сын ответил словами отца, что-то про честность, долг и Конституцию… Офицеры и сослуживцы смеялись долго, от души: «И ты – придурок, и отец твой – мудак…» – выдали они своё однозначное заключение.

Теперь у моего друга задача одна – поскорее положить конец этому неудачному эксперименту.

Что же получается: со времени моей службы на флоте прошли годы, а там ничего по сути не изменилось. Всё стало только более концентрированным, сжатым по времени. Ясно одно, эта книга актуальна и сегодня. Пока матросы и солдаты в наших вооруженных силах остаются бесправной и бесплатной рабочей силой, бардак и годковщина там будут продолжаться.

Как правильно сказал мой друг, Рома Фролов: «Служба на флоте – она как тельняшка», а там, где есть черное, всегда, конечно, есть и белое. Надо понимать, что за три года службы на флоте было много и положительных моментов, и веселых историй. И самое главное: мне посчастливилось служить на корабле вместе со многими настоящими людьми. И эта книга тоже об этом. Хотя… если подумать о весёлых историях, то большинство из них пришлось всё-таки на последний год службы. По «карасевке» было не до веселья…

И именно по этому, добавив в новый сборник много смешных рассказов, я специально не делал из этой книги просто коллекцию флотских баек. Я хотел, чтобы моя книга дала читателю возможность задуматься о сути многих вещей, которые до сих пор происходят в наших вооруженных силах, в условиях изоляции от правового и гражданского общества. И есть слабая надежда, что это поможет изменить что-нибудь к лучшему.

Три года срочной службы на ракетном крейсере Тихоокеанского флота до сих пор остаются одновременно одними из самых трудных и самых памятных в моей жизни. Они оставили в моей жизни неизгладимый и неоднозначный след. И первый год службы занимает там своё отдельное, особое место. Но… каждое последнее воскресенье июля мы, бывшие сослуживцы-друзья, вместе с семьями идём на набережную Невы к Медному Всаднику праздновать день ВМФ.

nice-books.ru

Макароны по-флотски (сборник)

Посвящается моим замечательным родителям Татьяне и Алексею Федотовым

Жизнь, она, как тельняшка, состоит из множества полос: черных и белых. В жизни бывает, что черная полоса подчас уже, а белая шире, или наоборот. А на флоте, у матроса, всего две одинаковые по ширине полосы. Черная и белая. Первая половина службы – черная полоса, а вторая половина службы – белая. И если у кого-то эти полосы по ширине разные, то это неправильный матрос…

Роман Фролов

Матрос с ракетного крейсера «Адмирал Фокин».

Внучатый племянник Командующего Тихоокеанским Флотом, Адмирала В. А. Фокина.

Матросы – отродье хамское, но дело своё разумеют. А посему! Жалование платить, в кабаки пускать, девкам любить. Пособие из сукна выдавать. Будучи за границей, на берег не спущать. Ибо он умного слова не скажет и драку учинит.

(Петр I)

Все события, о которых я рассказываю в этой книге, происходили в реальной жизни. Я сам был участником или свидетелем описываемых событий во время своей службы матросом на ракетном крейсере Тихоокеанского Флота, или я по свежей памяти записал рассказы очевидцев, чьим словам я полностью доверяю. Мне ничего особо и не надо было выдумывать: жизнь ярче и выразительнее любой выдумки.

В эту книгу я включил дополненные и расширенные истории, вошедшие в мой первый сборник морских, вернее флотских рассказов («Записки матроса с «Адмирала Фокина», Москва, «Ленор», 2008 г.), и добавил к ним много новых… В том числе те истории, которые рассказали мне мои друзья и сослуживцы: Дмитрий Голиков и Роман Фролов, а так же мой брат Митяй Федотов, служивший не на флоте, а радистом в Заполярье, на берегу холодного Карского моря. Я очень благодарен им за их чувство юмора и за ту помощь, которую они оказали мне в подготовке материала для этой книги. Вместе мы провели не один долгий вечер, сидя на кухне и воспоминая весёлые, трагичные, курьезные и всегда очень характерные истории, произошедшие с нами во время нашей службы. Эти вот истории и легли в основу моего нового сборника.

Армию и флот называют школой жизни. Это действительно так. Служба в наших вооруженных силах – это зачастую испытание всей сущности человека в условиях, максимально приближенных к экстремальным… Это школа жизни, которая на моих глазах некоторых людей ломала физически и, самое страшное, ломала морально, но она же воспитывала и характер, открывала человеку глаза, заставляла по-новому взглянуть на людей, на привычные вещи и произвести реальную переоценку, казалось бы, незыблемых ценностей. На корабле я видел и закоренелых пролетчиков, а по сути – честных, справедливых людей, настоящих мужчин, и передовиков-отличников, которые, на поверку, по своим моральным качествам этим пролетчикам и в подметки не годились. И эта книга о том, как я и мои друзья проходили эту школу жизни.

До службы я, наивный призывник, знал об армии и флоте только по советским военным фильмам и телевизионной программе «Служу Советскому Союзу!». Ну и по героическим рассказам ветеранов, выступавших перед школьниками по случаю очередной годовщины Победы. Я свято верил, что так оно и есть на самом деле, что в наших доблестных вооруженных силах дисциплина и порядок, что опытный наставник, старослужащий, обращаясь к молодому матросу, всегда отдаёт ему честь и уважительно говорит: «Товарищ матрос…» Мне тогда было восемнадцать лет. И я тоже, как те ребята из телепередачи, хотел увлекательно и с пользой, провести три года своей жизни, честно служа неделимому и навеки сплоченному Советскому Союзу. В то время у меня, как и у большинства моих сверстников, и в мыслях не было «косить» от армии. Почему и ожидал меня на флоте, как бы это помягче выразиться, маленький сюрприз.

В любом замкнутом и изолированном на долгое время от остального общества коллективе со временем возникают свои законы, нормы поведения, своя иерархия, свой неуставной табель о рангах, и армейская/флотская жизнь – самая подходящая среда для таких проявлений. Как и положено всякой иерархии, она построена по принципу пирамиды, вертикали власти, где нижние «чины» беспрекословно подчиняются высшим под угрозой физической и моральной расправы, так называемой «годковщины» на флоте или «дедовщины» в армии. Те, кто прошел три года службы на флоте, знают эти законы неуставной иерархии как свои пять пальцев. Там этой науке обучают быстро, и запоминается она на всю жизнь. Обучение начинается с первой же секунды, как молодой матрос вступает в свое первое, пусть даже мимолетное, непосредственное соприкосновение со старослужащими.

Важно понимать, что при отсутствии нормальной контрактной вольнонаёмной армии, когда у солдат и матросов нет реальных человеческих и гражданских прав, на этой пресловутой годковщине, в основном, и держится вся воинская дисциплина. Получить по морде от годка за недобросовестно выполненный приказ караси бояться куда больше офицерского «наряда вне очереди». Офицеры это знают, и многие этим пользуются…

В этой книге я, однако, пишу не о годковщине как таковой. Она составляет лишь одну, хоть и очень существенную, часть флотской действительности. Я пишу о жизни. Пишу о том, как мы, восемнадцатилетние пацаны, вырванные не по своей воле, а в рамках всеобщей воинской повинности, из комфортабельной, привычной домашней обстановки и втянутые, как в омут, в инородную казенную среду, вынуждены были приспосабливаться там жить. Жить по совершенно новым, непонятным нормальному человеку законам и понятиям, зачастую чуждым логике и здравому смыслу. Я пишу о том, как даже в тех условиях мы находили возможность радоваться этой жизни. Пишу о людях, с кем мне довелось служить, рассказываю об отношениях, с которыми мне и моим друзьям пришлось столкнуться.

Я служил на флоте три года, с 1986 по 1989. С тех пор много воды утекло в Тихий океан. Сейчас срок службы сократили до одного года. На первый взгляд кажется – какая ерунда! Один год! Какая теперь-то тут может быть годковщина? Спать вечером «карасём» ляжешь, а утром уже дембелем проснешься. Но это только на первый взгляд…

Когда я уже дописывал последние страницы этой книги, мне неожиданно позвонил мой друг, состоятельный бизнесмен из Владивостока. Два месяца назад он отдал служить в армию своего младшего сына. «Отмазать» его от службы, если бы он захотел, ему не составило бы большого труда: связи и деньги имелись. Но он принципиально сказал сыну: «Ты пойдёшь служить. Из-за того, что всякие уроды сейчас косят от армии, и бардак такой в стране. И 59-ю статью Конституции России, которая гласит: «Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина», ещё никто не отменял. А раз ты гражданин России, то будь добр – иди и служи честно.»

И вот через два месяца растерянный и потрепанный новобранец-сын вырывается на выходные домой и рассказывает ему о таких армейских реалиях, что у отца волосы на голове зашевелились. Сын в конце сказал, что, узнав кто у него отец, удивленные офицеры и годки спросили его: «Ты как сюда попал? Почему твой крутой папаша тебя не отмазал?! Неужели денег пожалел?»

Сын ответил словами отца, что-то про честность, долг и Конституцию… Офицеры и сослуживцы смеялись долго, от души: «И ты – придурок, и отец твой – мудак…» – выдали они своё однозначное заключение.

Теперь у моего друга задача одна – поскорее положить конец этому неудачному эксперименту.

Что же получается: со времени моей службы на флоте прошли годы, а там ничего по сути не изменилось. Всё стало только более концентрированным, сжатым по времени. Ясно одно, эта книга актуальна и сегодня. Пока матросы и солдаты в наших вооруженных силах остаются бесправной и бесплатной рабочей силой, бардак и годковщина там будут продолжаться.

Как правильно сказал мой друг, Рома Фролов: «Служба на флоте – она как тельняшка», а там, где есть черное, всегда, конечно, есть и белое. Надо понимать, что за три года службы на флоте было много и положительных моментов, и веселых историй. И самое главное: мне посчастливилось служить на корабле вместе со многими настоящими людьми. И эта книга тоже об этом. Хотя… если подумать о весёлых историях, то большинство из них пришлось всё-таки на последний год службы. По «карасевке» было не до веселья…

И именно по этому, добавив в новый сборник много смешных рассказов, я специально не делал из этой книги просто коллекцию флотских баек. Я хотел, чтобы моя книга дала читателю возможность задуматься о сути многих вещей, которые до сих пор происходят в наших вооруженных силах, в условиях изоляции от правового и гражданского общества. И есть слабая надежда, что это поможет изменить что-нибудь к лучшему.

Три года срочной службы на ракетном крейсере Тихоокеанского флота до сих пор остаются одновременно одними из самых трудных и самых памятных в моей жизни. Они оставили в моей жизни неизгладимый и неоднозначный след. И первый год службы занимает там своё отдельное, особое место. Но… каждое последнее воскресенье июля мы, бывшие сослуживцы-друзья, вместе с семьями идём на набережную Невы к Медному Всаднику праздновать день ВМФ.

А летом, когда мы дружной ватагой отправляемся в наш ежегодный поход на Карельский перешеек, то, выстроившись на берегу лесного озера, неизменно начинаем поход с торжественного подъема военно-морского флага. И наши дети тоже с особенным чувством гордости надевают по этому торжественному поводу полосатые тельняшки и строго следят за тем, чтобы не коснулся земли развевающийся на ветру краснозвездный военно-морской флаг…

Автор.

28 Марта, 2012 года. Санкт-Петербург.

Часть 1Призыв
Приписка

До службы спал хорошо, потому что знал, что меня охраняют. Во время службы спал плохо, так как сам охранял. После службы вообще не сплю, так как знаю, как охраняют…

(Шутка)

Раздетый до трусов, я стоял, переминаясь с ноги на ногу, в обшарпанном коридоре Ленинградского Военкомата, расположенного символично невдалеке от знаменитой питерской тюрьмы «Кресты». На дворе был теплый солнечный день весны «доперестроечного» 1986 года, а здесь с военкоматского потолка на меня тускло светили моргающим холодным светом запыленные лампы дневного света.

Я стоял, замирая в ожидании, то и дело, прислушивался к звукам, доносившимся из-за массивной, покрытой облупившейся белой краской деревянной двери. Позади меня возбужденно гудела толпа таких же, как я, полуголых восемнадцатилетних пацанов. Вот-вот из-за этой двери раздастся голос и меня вызовут на заключительный этап медкомиссии – «Приписку». О! – это был ответственный день. Я уже прошел уйму врачей: глазников, хирургов, всяких там ухо-горло-носов и сейчас предстояло подвести итог. Мне должны были окончательно определить род войск, где предстояло служить. Должны были назвать то место, где, как я надеялся, увлекательно и с пользой проведу последующие два, а то и три года своей жизни.

Я уже давно для себя решил: буду проситься в морскую пехоту. Я не хотел идти в обычные войска, связь или там мотострелки: как-то скучно; стройбат – вообще отстой; не хотел на флот: хоть там и форма красивая, и романтика, но служить-то три года! «ВДВ, Воздушно-десантные войска!» – звучит круто, но ведь можно и в Афганистан загреметь… А вот морская пехота – это и круто, и форма красивая, и романтика, и всего два года – чего ещё надо?

В голове бились всего две мысли: «Как мне правильнее всего попроситься служить в морскую пехоту?..» и «Откажут мне или нет?». Сегодня у меня будет только один шанс, и его никак нельзя упустить.

– Сле-е-едующий! – раздался протяжно равнодушный окрик из-за двери.

Мое сердце бешено забилось: «Вот оно – сейчас все решится!» Я приоткрыл скрипучую дверь и осторожно протиснулся в залитый дневным светом просторный кабинет. Передо мной за длинным, составленным из разнородных частей столом сидели и окидывали меня безразличными взглядами шесть человек. Четверо мужчин и две женщины. Все они были в белых халатах, у мужчин халаты были накинуты на военную форму. Перед ними в разнородных стопках в форме организованного беспорядка были разложены папки с медкартами и личными делами призывников. Я прикрыл за собой дверь и, собравшись с духом, сделал два четких строевых шага, по направлению к столу. Вытянувшись по стойке смирно, я замер, стоя на всеобщее обозрение в застиранных семейных трусах посередине комнаты, как александрийской столп. Некоторое время, члены комиссии соблюдали молчание, пробегая по мне скучающими взглядами. Один из военврачей, видимо старший в комиссии, полковник медицинской службы, взял в руки мою медицинскую карту и стал бегло пролистывать ее, шевеля толстыми губами и негромко озвучивая разбросанные по разным страницам отметки: «ПЛ» (что означало: «подводная лодка» или «годен без ограничений»). Полковник долистал мою карту до конца, поднял голову и, зевая в кулак, спросил:

– Есть вопросы к комиссии?

Это был он – мой шанс! Я сделал шаг вперёд, звонко впечатав голую пятку в потертый линолеум.

Полковник напрягся.

– Товарищ полковник! Прошу направить меня служить в морскую пехоту! Я спортсмен, имею второй юношеский разряд по борьбе.

Про борьбу и второй юношеский разряд я, конечно, малость приврал (я всю жизнь вообще-то прыжками с трамплина на лыжах занимался), но «второй юношеский» был не особо-то и разряд. Члены комиссии переглянулись, явно не ожидая такого рвения.

– Боец, здесь кричать не положено. Не в атаку идёшь, – медленно протирая золотые очки, сказал старший в комиссии.

– Я хотел как лучше, товарищ…

– Не надо как лучше, надо как положено.

Члены комиссии посовещались. Полковник сделал в моей карточке какую-то отметку, встал и торжественно произнёс:

– Комиссия сочла возможным удовлетворить просьбу призывника Федотова и направить его на службу в военно-морской флот. Дату призыва вам сообщат повесткой.

– Спасибо, товарищ полковник! – радостно выкрикнул я.

Скрипнув босыми пятками по линолеуму, я лихо развернулся на месте и строевым шагом вышел в коридор. Все мое существо ликовало.

– Сле-е-дующий! – раздался дежурный голос.

– Ну как? Куда тебя? – посыпались на меня со всех сторон вопросы.

– В морскую пехоту! – гордо выпалил я.

– Вот это да!.. Повезло!.. – завидовали ребята

Одно обстоятельство, всё же, немного омрачало мое ликование. По правде говоря, я не совсем понимал, что произошло. Почему полковник сказал просто: «военно-морской флот»? Я же просился в морскую пехоту! Перепутал? Но я же ясно просил. Нет, не может быть, чтобы он перепутал. Морская пехота хоть и относится к морскому флоту, но это – не три, а два года. Это большая разница! «Разберутся. Не могут не разобраться», – успокаивал я сам себя. Я же просил…

Это сейчас, отслужив три года на флоте, я грустно улыбаюсь своей тогдашней наивности, а тогда… Тогда мне просто было восемнадцать лет.

Питерский призыв

Когда государство от тебя что-то хочет, оно называет себя Родиной.

(Поговорка)

С высоких сопок Дальнего Востока,

Где раньше всех встречаем мы рассвет,

С прекрасной бухты Золотого Рога,

Шлю вам матросский пламенный привет!

(Флотский фольклор)

В указанный на повестке день, заранее бритый наголо, я в сопровождении взволнованных родителей добровольно явился в военкомат для прохождения воинской службы. Настроение было веселое и приподнятое; какое обычно бывает перед началом увлекательного приключения. Весело перешучиваясь с другими призывниками, я пригнулся к окошку дежурного, протянул паспорт и назвал свою фамилию.

В ответ майор, довольно потертого вида, протянул мне из окошка листок бумаги, вроде квитанции: «Вот здесь фамилию свою напиши. И инициалы напиши, только сокращенно, и распишись.» Я расписался и передал бумагу обратно вглубь окошка.

– Получишь после службы Родине, – ухмыльнулся майор, пряча в ящик стола мой паспорт.

– Чтобы не сбежал, – пояснил кто-то поблизости.

Неплохо устроено. Без паспорта ты ноль: ни на работу не устроишься, ни на учебу. Впрочем, тогда я не придал этому обстоятельству особого значения: порядок есть порядок. Армия!

Я вышел во двор. Возле военкомата гудела разномастная толпа призывников и родителей. Все ожидали «покупателей», так здесь все называли офицеров, откомандированных от разных воинских частей за, так называемым, «молодым пополнением». Моим «покупателем» оказался флотский капитан-лейтенант, его сопровождали два матроса.

В толпе шумели, смеялись, утирали глаза платочками и уже в который раз на прощанье обнимались и говорили напутствия: ожидалось, что вот-вот начнётся отправка. Наконец во двор вышел военком, полнолицый и важный подполковник. В фуражке, прозванной «аэродромом» из-за огромного круглого верха, он выглядел очень воинственно, за что тут же получил кличку «Пистон».

Пистон вышел на середину двора в сопровождении тощего долговязого капитана и приказал построить призывников на перекличку.

– Становис-с-с-с-с-сь! – с долгим подсвистом прокричал капитан.

Толпа немного присмирела, но на команду не среагировала.

– Бойцы! – зычно гаркнул Пистон. – Команда «становись» выполняется бегом!

В разномастной толпе началось броуновское движение, из неё поодиночке и кучками отделялись призывники и постепенно сбивались в нечто похожее на строй. «Капитан, доложите о наличии призывников», – распорядился военком. После переклички выяснилось, что отсутствует один призывник по фамилии Бакурадзе. Родители начали поиски.

Пистон двинулся вдоль неровного шевелящегося строя, придирчиво осматривая наш внешний вид. Выражение на его лице сложилось такое, как если бы он только что откусил кусок недозрелого лимона. Он остановился напротив белобрысого парня в солнцезащитных очках-капельках, одетого в модные голубые джинсы с красной надписью «USA», красиво вышитой на накладном кармане. Фуражка-аэродром подпрыгнула на красной пистоновой лысине.

– Товарищ призывник! – Пистон гневно вытаращил глаза на иностранную надпись. – Что у вас с формой одежды!?

Паренёк с недоумением поглядел на свои джинсы: не испачкался ли где по неосторожности:

– А что?

– «Что?!!» Он говорит мне: «А что?»!.. Вы почему явились на призыв в масштабе Советских Вооруженных Сил в штанах наиболее предполагаемого противника!?

– Джинсы как джинсы… – новобранец продолжал растерянно осматривать себя то спереди, то сзади, крутя стриженной головой.

– Товарищ призывник, я вижу, что через эти штаны мировой империализм уже проник к вам в голову!

Наконец до паренька дошло, в чём дело, и он с готовностью пояснил:

– ЮСА – это просто название страны. По-английски.

– По стойке «смирно» стоять не умеет, а разговаривает! – обратился Пистон к притихшему строю. – Товарищ призывник, если вы хотите что-то умное сказать, то лучше молчите. Причина неуставных отношений в армии и начинается с ношения таких вот штанов неустановленного образца.

С выражением полного морального превосходства на лице, военком, продолжил движение вдоль строя, переходя к следующей жертве.

– А у вас, товарищ призывник, – обратился он к смуглому кудрявому парню в широких тренировочных шароварах, – что у вас из карманов топорщится?

– Естественная неровность одежды, товарищ дважды майор!

Пистон на какое-то время задумался, но ненадолго: – Ещё один клоун нашелся. Я вам, товарищ призывник, не дважды майор, а одиножды подполковник Советской армии! Для тех, кто не разбирается в звездных отличиях, поясняю: это над майором и под полковником. Ясно?

Кучерявый кивнул головой, понятливо улыбаясь.

– Разболтались в гражданских условиях. Ну, ничего. Другие офицеры нашей армии, – Пистон сделал неопределённый жест рукой в сторону «покупателей», – не такие добрые папы Карло, как я!.. Стешут вам все естественные и неестественные неровности по самое «не балуй»!

И тут перед строем вытолкнули худенького и испуганного недостающего Бакурадзе.

– Как фамилия? – грозно вопросил Пистон.

– Бакурадзе…

– Почему отсутствуете, товарищ призывник?

– Я в туалет ходил.

– В туалет! Вы бы еще в театр сходили!.. Ничего, в армии вас быстро отучат оправляться в неуставные моменты времени… Встаньте в строй!

Бакурадзе, потупившись, протиснулся в самую глубь строя, подальше от начальственных глаз.

Военком прекратил осмотр, вышел на середину двора, многозначительно вскинул голову и, дождавшись полной тишины, торжественно провозгласил:

– Служба Родине, товарищи, – священный долг каждого советского юноши! Идеальные солдаты нам не нужны. Наше дело их воспитать. Из вас, мальчиков-призывников, мы сделаем мужчин-защитников Родины!..

Говорил Пистон долго и эмоционально, а закончил свою речь приподнято-призывно: «По машинам, товарищи!»

Поехали! – пронеслось у меня в голове. Я обнялся с родителями и не мешкая полез в крытый грузовик. Я тогда ещё не отдавал себе отчета в том, что увижу их только через три долгих года. Мы не знали, ни куда нас везут, в Сибирь или в Афганистан, ни в какой род войск нас действительно приписали: то ли в десантники, то ли во флот, то ли в стройбат. Наши провожатые молчали, строго храня только им понятную военную тайну. Наконец я не выдержал и спросил главного из них:

– Товарищ, капитан-лейтенант, а куда нас везут? В чем военная тайна-то?

– Военная тайна не в том, куда вас везут, товарищ призывник, а в том, что везут именно вас, – загадочно ответил офицер и замолчал.

Я понял: спрашивать бесполезно. Почему нам ничего этого не говорили, мы не знали, но как-то слепо верили в глубокий смысл всего происходящего. Это теперь я понимаю, что вся военная логика и весь глубокий смысл заключаются в одном единственном ёмком слове начинающемся на «долбо» и кончающимся на «изм», а тогда… тогда я свято верил: раз не говорят, значит так надо.

Впрочем, если честно, то тогда мы по этому поводу особо не напрягались. Мы весело перешучивались и глушили зашхеренные по разным местам горячительные напитки. Хоть на предмет спиртного нас и обыскивали в Военкомате, но куда им до нашей молодой здоровой смекалки. Мой сосед, слева, засунул резиновый шарик во флягу, заполнил его водкой, завязал и протолкнул внутрь, а сверху залил клюквенным соком. Хочешь – проверяй, даже попробуй, сок как сок, а проколи шарик иголкой – вот тебе и вечный кайф! Некоторые из будущих защитников Родины уже с трудом держали свои туловища в вертикальном положении.

– Не понимаю, как можно так пить? – возмущался сопровождающий нас офицер. – Ну, выпил одну стопку, ну две, ну литр, но зачем же так напиваться?..

– Не боись, товарищ военный, – успокаивал его, заплетаясь языком, щербатый парень в зелёном вязаном свитере, – перед армией святое дело выпить-закусить… Даже песня такая есть… – и вязаный свитер уныло затянул:

 Мама, не ругай меня, я пьяный,Я сегодня пил и буду пить.  

Мы дружно подхватили:

 Потому что завтра утром раннимПовезут нас в армию служить.  

– Отставить песню! – приказал офицер и добавил: – И везут вас не в армию, а на флот.

Мы переглянулись: на флот! Так мы на шаг продвинулись к разгадке «военной тайны». Осталось догадаться, где находится конечный пункт нашего следования.

– Хилое поколение растёт, – не унимался сопровождающий офицер, – пьёте, курите, безобразия безобразничаете… Вот, посмотрите, даже девушки курят, – он указал на проходившую по тротуару пару. – Парень идёт, курит, девушка идёт, курит… А потом у них такие же дети появляются…

– Мода такая.

– Что мода!.. Вот я не курю и в рот не беру…

Молодой хохот потряс грузовик, а офицер уточнил:

– …Спиртного… Отставить нарушение субординации смехом!

Разомлев от горячительных напитков, мы понемногу начали собирать остальные части головоломки. Вторым ключом стали написанные золотыми буквами на ленточках бескозырок сопровождающих нас и молчащих всю дорогу матросов слова – «Тихоокеанский флот». А уже в аэропорту мы увидели высвеченное на электронном табло рядом с номером нашего рейса название города – Владивосток.

Page 2

Баб и всякую такую утварь на корабль не пущать, а ежели пущать, то по одной на брата, дабы не было сумятицы.

(Петр I)

На политзанятиях мы слышали, что на загнивающем Западе, когда корабль заходит на базу, идеологически неправильные американские матросы отправляются в город вести разгульный образ жизни. Они шастают по своим заграничным барам и морально разлагаются вместе с политически неграмотным местным женским населением… А мы, политически и морально выдержанные советские матросы, даже в долгие годы заводского ремонта ни днём, ни ночью не покидали ржавых недр своего родного крейсера. Слов «по бабам» и «барная стойка» в нашем уставе не было. Про «стойку» там были только слова – «стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы». Вот морячки и переносили, провожая вожделенными взглядами забредших на свой страх и риск на корабль заводских малярш…

Сходить в город, посмотреть на вольных граждан или, вернее, на гражданок удавалось нашим морякам редко. Раза три-четыре в год и, в основном, это не свободная прогулка, а организованный культпоход в сопровождении бдительного замполита-наставника. И этот наставник вёл матросов не в какой-то там бар или притон, а на высокоидейный советский фильм или в музей героев революции. Бывало, что морячки иногда роптали, что даже очень большой бюст Ленина – это все-таки не Ленин бюст и не совсем полноценная замена его женскому аналогу. Однако бдительные замполиты тут же проводили с отсталыми элементами воспитательные беседы, и всё возвращалось на круги своя. И возроптавшие, было, представители молодого мужского матросского населения продолжали стойко переносить и эти лишения, втихаря мечтая, однако, о хоть какой-нибудь, пусть даже самой захудалой, романтической разгрузке.

– Дай! Пожалуйста! Дай! Всё дам! Тельник дам! Толка дай! – не выдержал однажды здоровенный кабан Джумашев, обхватив за ноги стоявшую на стремянке дородную маляршу.

О чем просил пожаловавшуюся потом Командиру маляршу отчаянный джигит, я могу только догадываться, но думаю, что не о банке шаровой краски. Но однажды фортуна смилостивилась над истосковавшимися по женской любви и ласке матросами и в одно тихое летнее утро развернулась к ним своим женским передом во всей своей девичьей красоте. А точнее: даровала возможность самим матросам к ней, фортуне, своим передом повернуться…

Была суббота. Заканчивалось время помывки экипажа в душе. Событие, само по себе, долгожданное. Теплой водой экипаж не баловали. Возможность помыться в теплом душе выпадала матросам один раз в неделю. Душевая личного состава была на ремонте, и помывка экипажа на этот раз проводилась в офицерском душе, что располагался недалеко от бака (носа) корабля.

Три годка: худощавый, жилистый Краб, плечистый татуированный Танк и белобрысый крепыш Тёма, – вышли из душа и, потягиваясь, поднялись на верхнюю палубу. Картина маслом! Если по дороге в душ, форма одежды матросов состояла из самодельных, выкроенных из куска линолеума шлёпок-сланцев, трусов, тельника и вихотки (мочалки) через плечо, то сразу после помывки и одновременной стирки в дефицитной теплой воде из одежды на них были только сланцы на босу ногу. Всё остальное: и стираные трусы, и тельник, и вихотка, – болтались у них через плечо. А кого стесняться-то?! Вокруг одни мужики!

Матросы, как три спешившихся богатыря, вышли во всей своей молодой красе на залитую солнцем верхнюю палубу и застыли, как вкопанные. Перед ними возвышался, как китайская стена, борт плавбазы, невесть откуда взявшейся и непонятно как успевшей пришвартоваться. Шли в душ – не было, а вышли – и на тебе! Такие плавбазы, плавучие рыбозаводы, по девять месяцев напролет болтаются в море, принимая от многочисленных рыбацких судов и судёнышек рыбу и другие морепродукты, и там же, в море, перерабатывают их на консервы.

Вдруг дикий женский визг заставил годков вздрогнуть! Матросы машинально задрали вверх головы и остолбенели. На борту плавбазы целая шеренга девиц, визжала от восторга и, подпрыгивая, указывала пальчиками на увесистые причиндалы чисто вымытых моряков флота российского. Опешившие годки с помощью вихоток неуклюже попытались придать себе хоть какой-то мало-мальски прикрытый вид. Эта процедура заняла у них некоторое время. Восторженный визг и улюлюканье не умолкало ни на секунду.

К явному разочарованию зрительниц, матросы с помощью подвязанных вокруг пояса вихоток придали себе наконец вид незагорелых австралийских аборигенов. Первым вступил в диалог с прекрасными пришельцами Краб. Оценив перспективы ситуации, он приосанился и, залихватски закинув на плечо стираные трусы с тельником, с чувством полного собственного (во всех отношениях) достоинства, заговорил, обращаясь к смотрящим на него горящими глазами девицам.

– А что, красавицы, вы к нам надолго?

– Пару недель, может, месяц.

– Мелкий ремонтик тут у нас.

– Может, вы чем поможете, матросики? – игриво добавила, отвечая вопросом на вопрос, веснушчатая деваха.

Она перевесилась мощной грудью через леера и звонко рассмеялась, переглянувшись со своей блондинистой подругой, в ярко красной кофте. Танк сглотнул слюну, чувствуя волнение в жилах.

– Прочистить кое-что надо, – подхихикнула блондиночка.

– Для профилактики!

Девчонки наверху залились весёлым, игривым смехом.

Краб оглянулся на товарищей. Те, во все глаза, не отрываясь, таращились на внушительные формы рыбачки.

– Так вы тут целый месяц так и будете стоять?! – не веря в своё счастье, переспросил Танк.

– Угу! Может, в гости загляните, служивые?

– Чайку попьём!

– Если время останется! – хохотнула улыбчивая деваха, с мелкими рыжими кудряшками.

– А я думал, вы никогда не предложите! – крикнул Танк, расправив свои могучие татуированные плечи.

Девки на плавбазе завизжали в экстазе.

– А сколько вас там таких красивых? – решился вступить в разговор испытывавший, к удовольствию девок, заметное внушительное волнение коренастый Тёма.

– Человек шестьсот. На всех хватит!

– И все девушки?!

– Ну, в подавляющем большинстве, да. Во всяком случае, были!

– Мы семь месяцев в море болтались, земли не видели. Если бы не поломка, ещё бы там куковали, а тут вы, касатики, да ещё такие красивые!

Звонкий девичий хохот снова потряс плавбазу.

Стоя, как были, в одних вихотках, матросы многозначительно переглянулись. В их глазах вспыхнули давно забытые шальные огоньки. Шесть сотен истосковавшихся по мужской ласке баб! Борт о борт! На месяц! Мама родная! Как прекрасна жизнь! Не теряя времени, договорились о встрече. И первое свидание назначили: с той, что в веснушках, и с её подружкой, в красной кофте, на «сразу после отбоя». И, сверкая голыми задницами, под визг и улюлюканье рыбачек матросы бросились в кубрик сообщить о счастье, неожиданно накрывшем холостятский крейсер. Весть о соседстве с сотнями молодых голодных баб мигом облетела корабль. Весь экипаж гурьбой высыпал на левый борт знакомиться. Ракетный крейсер заметно накренился. Число заключенных договоренностей на «сразу после отбоя» росло в геометрической прогрессии. Мужской крейсер и женская плавбаза, такие нужные друг другу противоположности, нашли друг друга в этом большом мире-океане, как инь и янь…

После отбоя, когда крейсер затих, многочисленные таинственные тени зашелестели сланцами в сторону плавбазы. Оставив недоговорившегося Тёму в кубрике, Танк и Краб в числе первых выбрались на верхнюю палубу крейсера. На левом борту, в полумраке, мерцал лишь тусклый свет пары дежурных лампочек. Матросы затаились, готовясь в первый раз проникнуть на борт соседнего корабля желаний. Высокий борт плавбазы и дежурный офицер, бродивший по юту, – эти препятствия ещё предстояло преодолеть. Правда, по предварительной договоренности девушки предусмотрительно спустили со своего борта штормтрап, как раз напротив пятого кубрика, у кормовой ракетной установки, где палуба на крейсере ниже и куда не доставал полусонный глаз дежурного офицера. Танк и Краб по очереди спрыгнули на один из резиновых кранцев, болтавшихся в воде между кораблями, чтобы борта судов не бились друг о друга и, ухватившись за леера, по штормтрапу мигом взобрались на борт плавбазы… Там их уже поджидали. Запах духов и тепло девичьих ладоней кружило матросам головы. В висках пульсировало. Веснушчатая представилась Наташей, а её подруга в красной кофте – Леной.

Девушки, хихикая и прижимая пальчики к губам, затянули ребят к себе в четырехместную каюту. Краб с Танком тут же отметили, что все койки предусмотрительно были оборудованы занавесочками… Девчонки по-хозяйски захлопотали. На столе тут же появилась бутылка армянского коньяка.

– Ого! Три звёздочки! – После подпольного «шила» и одеколона Краб по достоинству оценил предложенный напиток.

– Открывайте, мальчики! – Лена улыбаясь, выложила на стол закуску – две банки рыбных консервов.

Танк привередливо покосился на этикетки: – Сельдь в масле… Скумбрия… Блин, девчонки, вы же на рыбозаводе, а такую шнягу едите!.. Как можно?

Девушки переглянулись и засмеялись: – Открывайте, открывайте!

Краб ловко перочинным ножом вскрыл первую банку– красная икра! Вторую – камчатский краб!

– Ну, вы, девчонки, даёте! Совсем другое дело! – засмеялся Танк и, откупорив бутылку, разлил коньяк по гранёным стаканам.

– Это мы так для себя делаем, – пояснила Наташа, – где икра этикетку «сельдь в масле» клеим, где краб – «скумбрия».

– Ну, за знакомство! – поднял стакан Краб.

А дальше всё, как по маслу: чуток выпили, закусили и за занавесочку. Каждая пара на свою шконку. И кто за семь месяцев, а кто и за все три года – вперёд и с песней! Только держитесь!.. Под утро усталые, взъерошенные и счастливые матросы, еле-еле оторвав от себя утомленных и раскрасневшихся подруг, поспешили на свой корабль к утреннему построению.

С этого дня у экипажа ракетного крейсера наступил коллективный медовый месяц. По ночам добрая половина экипажа пропадала на гостеприимной плавбазе. Как говорится, себе на радость, рыбачкам на удовольствие!

Но, такой праздник жизни не мог продолжаться бесконечно. Без ЧП не обошлось. Однажды Танк вернулся со свидания под утро угрюмый, встревоженный. Ребята сразу заподозрили неладное. Стали допытываться. Танк, в не свойственной ему манере, отмалчивался и уходил от ответа. Еле-еле разговорили:

– Ну, я, как обычно, на «свиданку» пошел. К Лене. Ну той, блондинке, в красной кофте… – начал Танк. – Завела меня в каюту, то да сё… Слышу, за соседней занавеской уже кто-то пыхтит-старается… А мне-то какое дело? Я на это особого внимания обращать не стал. Грамм сто пятьдесят коньячка проглотил и с Ленкой на шконку. И тоже занавесочкой задернулся. И пошло-поехало. Встану, занавесочку отдерну, стопочку коньячку – и вперёд. Только слышу, что и мой сосед периодически тоже вылезает из-за своей занавесочки за коньячком и икоркой… Так мы с ним и резвились до утра, по очереди потягивали из одной бутылки…

А перед подъемом, отдернул я занавеску, а там… Мама родная! Лицом к лицу!..

– Ну? Что там? Да говори, не тяни! – загудели со всех сторон матросы.

– Что, что… офицер … с нашего корабля…

– Мама дорогая! Кто?!

Но Танк только покачал головой: – Не могу, слово дал молчать…

Как Танка ни раскручивали – могила. Говорит – слово дал… Единственное, намекнул в конце – это был один из «старших» офицеров … Вот тебе и погулял. Ясно, что из «старших». Из-за молоденьких лейтенантиков Танк бы не парился. Это произошло на четвёртый, предпоследний день швартовки рыбачьей плавбазы.

На следующую ночь командир корабля Олень решил на досуге обойти после отбоя вверенный ему корабль. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что половины экипажа нет в наличии! Тут же сыграли Большой Сбор экипажа на юте. Наскоро пересчитали жиденькие остатки личного состава. На борту осталось меньше половины. Только караси и офицеры. Такого бардака Олень не мог припомнить за всё время его службы. Вместе со старшими офицерами, он тут же разработал план спецоперации по отлову возвращавшихся с блудника годков. Очень помог тот факт, что кое-кто из «старших» офицеров, не понаслышке, знал основные маршруты следования похотливых мореманов. Офицеров и мичманов расставили по всей длине левого борта крейсера. Приготовили все имеющиеся в наличии прожектора. Олень дал отмашку.

«Туууууууууу» – протяжно загудел сигнал боевой тревоги. Ярко вспыхнули прожектора.

Краб, развлекавшийся в это время в каюте со своей девушкой, подскочил на шконке, больно ударившись обо что-то затылком. Боевая тревога! Инстинкт сработал сразу. Впрыгнув в штаны, он на ходу напялил робу и нахлобучил берет. Ещё не совсем отдавая себе отчет в том, что происходит, уже через полминуты он выбрался на верхнюю палубу плавбазы.

А там… мама дорогая, картина Репина – «Приплыли»! На стоявшем внизу крейсере светло как днём! В глаза бьют прожектора. Экипаж собран на юте. Все подходы перекрыты… По плавбазе мечутся полуодетые матросы. Некоторые, отчаявшись, прыгают на кранцы и пытаются прорваться на крейсер… Офицеры подхватывают их, за шиворот затаскивают через леера на борт, оттаскивают на ют, строят и переписывают…

Видя участь своих незадачливых товарищей, Краб метался по плавбазе, лихорадочно оценивая ситуацию и ища хоть какой-нибудь выход. Понемногу привыкшие к свету прожекторов глаза уже различали силуэты расставленных вдоль борта офицеров. Наконец, Краб решился. Из всех фигур оцепления он выделил одну – новенького лейтенанта. Он решил сосредоточить свой прорыв именно на его участке. Краб натянул берет на нос, слетел вниз по штормтрапу и прыгнул на кранец. Лейтенант на борту засуетился, силясь определить личность:

– Кто это у нас тут такой лезет? – он, пыхтя, затягивал Краба через леера на борт.

Краб мычал что-то неразборчивое себе под нос и упорно не выдавал своей личности. Офицер, силясь рассмотреть лицо матроса, поставил его перед собой и потянулся за натянутым на нос беретом. Мозг Краба бешено работал. Боковым зрением он заметил в нескольких шагах от себя, под ракетной установкой, открытый люк. Решение пришло мгновенно, как молния. Краб разогнулся и хлестко хлопнул тянувшегося к нему лейтенанта ладонью между ног. Тот охнул и согнулся. Не медля ни доли секунды, Краб метнулся к люку и прыгнул вниз головой, «рыбкой», на лету хватаясь за трубы балясин (ступенек) вертикального трапа… Краб очень бы удивился в тот момент, если бы ему сказали, что через двадцать лет, во время боя в Чечне, опыт этого прыжка «рыбкой» спасёт ему жизнь.

Пробравшись по низам, через несколько секунд Краб был уже в кубрике. Он забрался наверх между двумя шконками, а дневальный карась, приподнял их и пристегнул на цепи так, что Краб оказался спрятан, как бы посередине полузакрытой книги… Но многие офицеры уже знали эту годковскую уловку. Краб почувствовал, как нижнюю шконку приподнимают, отстегивают и сбрасывают вниз; он свалился на палубу больно ударившись локтем о рундук.

– Да вы что, совсем охренели! Карася нашли?! – Краб с деланным заспанным видом наехал на дежурного офицера.

– Что?!! Разговорчики! Тебя что, боевая тревога не касается?!! – заорал в свою очередь офицер, но видя несоображающее заспанное лицо «включившего дурака» матроса, махнул рукой. – Марш на ют – строиться.

Краб возражать не стал и поспешил на ют. На подходе его перехватил негодующий Большой Зам: – Где был?!

– В кубрике спал, – ответил за Краба дежурный офицер.

– Оборзели! Боевую тревогу не слышат!.. Встать в строй!

Краб занял место среди невинных карасей. Пролетчики годки, выстроенные в центре «по диаметрали», с нескрываемой завистью смотрели на своего удачливого подельника. Краб, перемигиваясь с ними, одновременно отводил глаза от бедолаги лейтенанта, ходившего туда-сюда вдоль строя, безуспешно пытаясь вычислить своего обидчика.

Всех, кого прихватили, Большой Зам подверг репрессиям. К счастью, на «губе» свободных мест не оказалось. Поэтому одних отправили цистерны чистить, других перевели в БЧ-5, третьим зарубили отпуск или увольнение в запас на последний сход перенесли, а кое-кого (было и такое подозрение) развели на «стук». А на следующий день плавбазу с погрустневшим женским экипажем по настоятельнейшей просьбе Командира Оленя от ракетного крейсера убрали. От греха подальше.

Через двадцать лет Краб, уже старший лейтенант, в составе ОМОНа воевал в Чечне. Штабной полковник приказал остановиться на ночь в селе, расположенном в низине у подножья холмов. Место, проглядываемое и, при желании, простреливаемое со всех сторон.

– Мы же здесь будем как на ладони. Нас бы куда повыше или хотя бы вместе с соседним отрядом ОМОНА расположить, – возразил Краб. – Если что начнется, всё легче отбиваться будет.

– Вы, бойцы, тут друг от друга недалеко. Минут пятнадцать ходу. Если что, придете друг другу на помощь. Ничего страшного, – отмахнулся полковник.

– Ничего страшного, говоришь! Да ты сам под огнем хоть раз пробивался?! Да, ты эти «пятнадцать минут» четыре часа под обстрелом идти будешь! Людей терять!

Краб схватил штабиста за рукав: – Давай с нами на ночь, а? Заодно проверим, всё ли так, как ты говоришь…

Полковник стал суетливо оглядываться по сторонам, ища поддержки. Принимать настойчивое предложение Краба явно не входило в его планы.

– Да отпусти ты его, – махнул рукой подошедший майор ОМОНА, – пусть едет себе.

Краб разжал руку, и полковник, одернув рукав, поспешно ретировался.

Ночью Краб разместил своих ребят в подвале, а сам занял позицию наблюдателя на чердаке. Стоял сильный туман. В 4 часа утра, что-то подтолкнуло его. Он, привыкший доверять своей интуиции, прильнул к прибору ночного видения. Ничего. Только ночь и туман. Краб отпустил кнопку подсветки и терпеливо выждал положенные несколько секунд, прежде чем оторвать от лица нахлобучку прибора. Зеленая подсветка гасла медленно, и ещё свежа была в памяти история, когда один наш офицер поторопился и, осветив себе лицо зеленым светом «ночника» получил в лоб пулю чеченского снайпера. Краб положил «ночник» на место, но уже через секунду, что-то снова заставило его прильнуть к окуляру. Прямо напротив дома, где он расположился, у входа в село, чеченский боевик целил из ручного противотанкового гранатомета (РПГ) в пулеметное гнездо ребят из его команды. В задачу Краба, как наблюдателя, входило, не открывая огонь, дабы не раскрыть своего места расположения, дать по рации указания на цель пулеметчику. На этот раз времени на разговоры уже не было. Схватив лежавший всегда под рукой ручной пулемёт, Краб дал короткую очередь. Дух выронил РПГ и завалился набок. Начался бой. «Духи» шли напролом. Прямо через главные ворота. Бой продолжался полтора часа. В конце боя интуиция снова подтолкнула Краба к прибору ночного видения. … Метрах в ста от дома другой боевик старательно целился из РПГ прямо в чердак, где находился Краб… И Краб вдруг отчетливо понял, что на этот раз не успевает! Подчиняясь инстинкту самосохранения, мозг взял контроль на себя. Как на «Фокине»! – мелькнула мысль. В сознании всплыл угол чердака и люк с вертикальным трапом. И в тот самый момент, когда «дух» нажал на спусковой крючок, Краб «рыбкой» нырнул в отверстие чердачного люка… Когда он уже летел вниз головой, цепляясь руками за приставную лестницу, взрыв наверху оглушил его, и он ненадолго потерял сознание. В тот день Краб и его ребята «духов» из села выбили.

Недавно разговаривал с Крабом по телефону, ему как раз пришло на телефон сообщение. Деньги боевые перевели. Ежемесячная выплата за Чечню. 1,868 рублей 90 копеек. Почти 63 доллара в месяц! Капиталист…

Гальюн или Гениальная идея

Нет такой чистой и светлой мысли, которую бы русский матрос не смог бы выразить в грязной матерной форме.

(Фольклор)

Справка: Чёпик – конусообразная деревянная затычка для затыкания небольших пробоин в корпусе корабля.

Взъерошенный Коля Кондрашов, с шумом, ввалился в электростанцию:

– Шура, у тебя чёпиков нет? Мне шесть штук надо!

– Зачем тебе столько?

– Надо. Гениальная идея есть!

– Кажется, собрать можно, – сказал я, не совсем понимая зачем Коле такое количество чёпиков.

– Гальюн прочищать будем. Эти сволочи его опять до потолка засрали.

Коля заведовал кормовым гальюном команды. Он отвечал за его приборку. В помощники ему дали джигита Юлдашева, Юлду, как его сокращённо звали. От Юлды толку было мало, и простой рязанский парень Коля, не чураясь грязной работы, до дембеля сам участвовал в чистке этого, далеко не самого вдохновенного учреждения на корабле. Коля не считал это западло, и все к этому относились с пониманием.

Пока я шарил по электростанции в поисках аварийных чёпиков, Коля набрал охапку разномастной ветоши.

– Шура, помоги донести.

– Пошли.

По дороге в гальюн Коля всё сокрушался.

– Там всё забито, Шура. Ты не представляешь. Сливную трубу, что идёт через машинное отделение за борт, так загадили – не прокачаешь. Мы с Юлдой больше часа бьёмся.

В гальюне моему взору предстала картина горного пейзажа: все семь дучек завалены, что называется, «с горкой».

– Видишь, с чем имеем дело, – сокрушался, обводя взглядом своё хозяйство, Коля. – Чтоб на такую высоту нагадить – это ещё уметь надо.

– Ну народ у нас талантливый. Подпрыгивали, наверное.

– Разве, что с разбега.

Дизайнер кормового гальюна команды был, наверное, человек общительный, с юморком. Дучки расставил буквой Г, как на показ, одну от другой их разделяли только низкие, по колено, перегородки с ручками, чтобы не свалиться во время качки. Сидишь, качаешься, за ручку держишься, и дела делаешь, и с товарищами общаешься – красота!

Мне сразу вспомнилось, как месяца два назад Большому Заму пришла в голову гениальная идея – положить в красном уголке томики трудов Ленина для чтения. Идея была и впрямь хороша, а особенно экипажу пришлось по душе то обстоятельство, что красный уголок находился прямо по дороге в гальюн. Собрания сочинений вождя рабочих и крестьян и всего мирового пролетариата печатались тогда на очень мягкой бумаге. За месяц, пока Большой Зам не сообразил в чём дело, толщина томиков уменьшилась вдвое-втрое, но зато резко возросла политическая сознательность матросских масс. Войдешь, бывало, в гальюн, а там народ сидит, на дучках покачивается: Ленина читает…

Колина идея с чёпиками была до гениального проста (сработала деревенская смекалка): забить все дучки, кроме одной, наглухо чёпиками, а в незабитую вставить пожарный шланг и прокачать. Стараясь не забрызгать свою свежестиранную голландку выплескивающимся после каждого удара фекалиями, Коля деловито увесистой деревянной киянкой наглухо законопатил шесть дучек чёпиками. В последнюю, седьмую, он вставил здоровенный пожарный шланг, обмотанный для герметичности ветошью. Всё было готово. Остальную работу сделает напор воды. Разум восторжествует над стихией.

Успех операции зависел от плотности забивки чёпиков в дучках. Коля это понимал и решил это звено операции контролировать сам. Доверить это дело Юлде он никак не мог. Коля взял в руки деревянную киянку и встал на вахту возле дучек, чтобы по необходимости подбивать выпирающие под напором воды деревянные чёпики обратно.

– Юлда! – торжественно обратился Коля к своему гальюнному джигиту.

– Что, Коля?

– Тебе самое ответственное задание. Справишься?

– Что делать, Коля, скажи.

– Вон, видишь, в коридоре пожарный вентиль?

– ???

– Красное колесо – видишь?

– Вижю.

– Когда дам команду, начинай это колесо проворачивать. Только по чуть-чуть. Четверть оборота. Усёк?

– Усок, Коля. Все сделаю.

Коля поднял киянку на изготовку, занял стратегическую позицию около центральной дучки и стал ждать, когда Юлда подойдёт к пожарному вентилю в конце коридора.

– Юлда, готов? – крикнул Коля в коридор.

– Готов, однако.

– Давай! Понемногу. Четверть оборота.…

– Харашо, Коля. Четверо абарота…

– Стой!!!.. Бля-я-я-я-я-я…!!!

Коля не договорил. Под мощнейшим напором воды, увесистые деревянные чёпики вздрогнули, напряглись и… сдало слабое звено! Так уж вышло, что слабым звеном оказался центральный чёпик, тот, возле которого занял свою стратегическую позицию Коля. Прежде чем Коля успел среагировать, чёпик выстрелил из дучки, как из пушки. И взметнул гейзер! Гейзер говна! Потолок сработал, как отбойник. В фонтане разноцветных брызг с трудом, но все-таки можно было различить одинокую фигуру, напоминавшую молотобойца со скульптуры Мухиной. Одно можно было сказать с уверенностью, за свою свежестиранную голландку Коля мог больше не беспокоиться. А Юлда мне не даст соврать: применение для своей деревянной киянки Коля в тот день всё-таки нашёл.

Page 3

Попал на флот гордись, не попал – радуйся.

(Поговорка)

Справка: Внучатый двоюродный племянник – внук двоюродного брата или сын двоюродной племянницы или троюродный внук. Обратным отношением является троюродный дед.

В октябре 1983 года ученику лесотехнического техникума города Ухты Роману Фролову пришла наконец долгожданная повестка из Военкомата. Он давно и с нетерпением ждал этого момента и даже волновался, что повестка не приходила. Как и все его друзья, Рома даже не думал «косить» от армии. Служить считалось нормальным, правильным, обычным делом. На тех, кто не служил, смотрели как на каких-то неполноценных, дефективных. Все знали, что освобождают от службы, как правило, только по какой-нибудь болезни.

В это время, шел разгар военных действий СССР в Афганистане, а на телевизионных экранах в программе «Служу Советскому Союзу!»: сменяли друг друга бодрые репортажи из воинских частей и гарнизонов; улыбающиеся статные и бравые солдаты и матросы красиво ходили строем, лихо преодолевали полосы препятствий и бодро рассказывали о том, как им повезло, как много нового они узнали и чему интересному научились в своей новой дружной армейской семье. Об Афганистане телевизор не распространялся. Правда, изредка проскакивали короткие и неизменно оптимистические вставки о выполнении где-то кем-то интернационального долга. И снова красивые картинки – бравые солдаты и увлекательные патриотичные репортажи.

Обрадованный с повесткой в руках Рома в назначенный день явился в местный военкомат. В тесном казенном помещении собралось ровно двадцать восемь призывников: явились все, кто получил повестку. Бросилось в глаза, что все были крепкие, спортивные, как на подбор. Многих Рома знал в лицо. Ухта – город маленький, и все эти ребята мелькали в единственном на весь город Дворце спорта, в разных спортивных секциях, вроде бокса или легкой атлетики. Рома и сам с третьего класса занимался там и самбо, и плаванием, и даже лыжами. Жилистый и спортивный, он, однако, оказался среди собравшихся здесь крепышей чуть ли не самым мелким.

Ребята в военкомате в этот день собрались сообразительные и сразу смекнули, что это неспроста, если вызвали одновременно почти всех спортсменов-одногодков города…

К ним в коридор вышел широкоплечий прапорщик и без всяких обиняков, прямо и заявил:

– Ну, что, пацаны, в Афганистан готовы?

В Афганистан! Ещё бы, не приобщиться к такому интересному мероприятию! Кто же не хочет? Приключение, да ещё какое! Да и, кроме всего, отличная возможность на халяву из Ухты выбраться, на мир посмотреть. Будет, что потом вспоминать-рассказывать!..

– А почему бы нет. Конечно. Можно и послужить! – послышалось со всех сторон.

– Товарищ прапорщик, а отбор по росту будет проводиться? – забеспокоился Рома. – У меня, например, только метр шестьдесят девять?.. Меня возьмут?..

– Не дрейфь, браток. Там вытянут! – прапорщик похлопал Рому по плечу. – Короче, если возражений нет, вы все причисляетесь к афганской команде номер 54К… Говорить родителям или нет, решайте сами…

Рома про себя твердо решил, что матери про Афганистан говорить точно ничего не будет. Скажет просто: команда 54К – и всё. Зачем человека зря тревожить. Страшного-то ведь ничего нет.

Через неделю началась подготовка. В подвальчике одной из жилых пятиэтажек для них создали специальную парашютную школу. От ДОСААФ выделили инструктора. Занималась команда 54К полгода по два-три раза в неделю. К концу занятий со стандартным десантным парашютом Д-5, именуемом в простонародии: «Дуб», когда на его укладку по нормативу отводилось сорок пять минут на двоих укладчиков, Рома один, с закрытыми глазами, управлялся за пятнадцать. Но сколько же можно укладывать! Уже хотелось, наконец, хоть разок и прыгнуть.

Вскоре начались и прыжки. Три прыжка с временным прибором, когда парашют раскрывался автоматически через назначенные секунды. И два прыжка с высотным прибором, где самому дёргать за кольцо приходилось, а прибор только страховал, если кто потерял сознание или з-заикаться с-стал, от-тсчит-т-тывая с-сек-кунды. Для таких прыжков их специально два раза в Сыктывкар возили на базу ДОСААФ.

На этой самой базе они в первый раз и услышали странное название – «Спецназ ГРУ». Оба слова в начале восьмидесятых были словами неизвестными, интригующими своей таинственностью: На базе выяснилась и расшифровка: Войска Специального Назначения, Главное Разведывательное Управление. Вот, оказывается, куда их все полгода так усиленно готовили! Спецназ – элита! Не какая-нибудь там обычная десантура.

Подготовка наконец закончилась, и будущим спецназовцам оставалось теперь только ждать следующей повестки. А вскоре ребята из афганской команды стали эти повестки получать. Требовалось явиться для окончательной «приписки» к определённому роду войск. В военкомате всех ребят из пятьдесят четвёртой команды назначили в Спецназ ГРУ (армейская разведка), но соблюдая режим секретности, озвучили, что приписали к погранвойскам КГБ. Всем назначали один день призыва – 28 апреля 1984 года. Ну, вот и дождались! В Афганистан! На войну!

Роман Фролов тоже явился по повестке в военкомат – за своей, уже решенной за него судьбой.

– Держи! – сказал дежурный капитан и вручил Роме приписной талон.

Рома глянул и не поверил своим глазам: в документе стояла совсем другая дата призыва: 9 мая 1984 года. Как раз День Победы.

– Не понял? – опешил Роман. – А как же ребята? Они же все 28 апреля?

– Ты пойдёшь служить на Флот, – не стал вдаваться в подробности капитан. – Всё. Иди. Поздравляю!.. Следующий!

Что за чертовщина?!.. Всё рушилось! Все ожидания – к черту! Как же ребята? Как же Афган? Нас же полгода готовили! Как же Спецназ ГРУ?! Какой флот?! Какие ещё, на фиг, три года?!

– Да ладно, пацан, не переживай, – успокаивал расстроенного призывника военкоматовский прапорщик, – может, тебя ещё в морскую пехоту определят… Там два года…

– Какая, там, Морская пехота?! Там в штурмовых бригадах у всех рост 186 сантиметров – минимум! Это в десантуре всего 172…

Так прапорщик и не успокоил.

Вернулся Рома домой, подавленный, грустный. Как всё объяснить матери и про команду 54К, и про флот, и про три года? А ей и самой было что своему сыну поведать. Оказывается, у неё на работе была подруга. А у подруги работал в военкомате муж заместителем начальника! Когда pомина мама рассказала своей подруге про команду 54К, та, разузнав у мужа подробности, всё ей быстренько в деталях и красках расшифровала. И про спецназ, и про ГРУ, и про Афганистан.

Получив такую неожиданную, исчерпывающую и интересную, а главное, своевременную информацию, Ромина мама, недолго думая и никому ни о чем не говоря, тихой сапой нанесла визит в военкомат:

– Как так? – говорит. – Какой ещё 54К?! Он же внучатый племянник! У него же целый дедушка адмирал! Бывший командующий Тихоокеанским Флотом! В честь него корабль назван! Фокин Виталий Алексеевич – он ведь двоюродный брат моего отца! У меня же девичья фамилия – Фокина!

Ну, в военкомате, сначала в ступор впали, а потом суета поднялась. Не на шутку. Н-да, ничего себе промашка вышла!.. Адмирал!.. Командующий!.. И даже корабль назван!.. Это же политический момент! Внучатый племянник служит на корабле имени своего легендарного деда! А мы что? Чуть не оскандалились! Едва флотскую династию не прервали!

– Очень хорошо, что вы гражданочка к нам так своевременно зашли. Где красная ручка?!!

Так в Роминой учетно-послужной карточке появилась, выведенная красной ручкой, жирная и окончательная резолюция: «Только 51288».

И призывник Роман Фролов, внучатый двоюродный племянник своего знаменитого троюродного деда, отбыл служить в воинскую часть 51288, что в расшифровке означало корабль Тихоокеанского флота – ракетный крейсер «Адмирал Фокин».

ПТК

Флот это школа жизни, но лучше её пройти заочно.

(Флотская поговорка)

С моим другом Димкой Голиковым, щеголявшим завидными для восемнадцатилетнего пацана усами и знающим, казалось, ответы на все вопросы, я познакомился за год до призыва. Нас обоих через Военкомат распределили в школу корабельных электриков. В течение года мы с ним три раза в неделю, после работы, дисциплинированно ездили на трамвае в пригород на обучение. В школе мы разбирали на части корабельное электрооборудование, проходили испытание в барокамере, одетые в водонепроницаемые костюмы и закупоренные в отсеке: учились затыкать пробоины в корпусе корабля, погружались с аквалангом и даже изучали болезни водолазов.

Особенно на меня произвела впечатление болезнь под названием «полная компрессия». Как мене объяснили, это когда, в случае разгерметизации мягкого резинового костюма, весь водолаз компактно закомпрессовывался давлением воды в круглый медный шлем. Я вот только позабыл, как от этой болезни надо лечить…

Нас призвали служить 13 Мая, как раз в Димкин день рождения. Так что, его девятнадцатилетние мы в шумной компании однопризывников справляли на высоте одиннадцати тысяч метров, летя самолетом из Ленинграда во Владивосток. Ребята со всего салона внесли свою посильную лепту в оформление праздничного стола разнообразными спиртными напитками и домашними разносолами, и долгие часы полёта пролетели незаметно.

По прибытии во Владивосток нас из аэропорта привезли на ПТК – приемно-техническую комиссию или накопитель новобранцев регионального масштаба. Всё здесь: и забор с колючей проволокой по периметру, и деревянные бараки на 200 человек – было ново и интересно. Где-то, в каком-то фильме про людей в полосатых робах я уже видел похожую картинку… Понимая наше состояние, сопровождавшие тут же пояснили, что это на самом деле территория воинской части морской пехоты, а не то, что мы подумали…

Нас распределили в барак № 2. Я в первый раз в жизни был в настоящем бараке! Раздвинув огромные двустворчатые ворота, мы с Димкой с любопытством проследовали внутрь. В нос ударил бодрящий запах грязных носков и пота. С непривычки, поморщившись, мы осмотрелись. Три уровня длинных сплошных деревянных нар тянулись по обеим сторонам барака, оставляя проход посередине. На нарах, вплотную друг к дружке, как на стеллажах, копошились разномастные представители всех советских республик: русские, хохлы, узбеки, таджики, чеченцы, армяне и те, о существовании национальности которых я даже и не догадывался…

– Урюки, – пояснил кто-то сбоку.

Я не был особо силён в этнографии и с благодарностью впитал в себя эти новые интересные сведения.

Наше появление в бараке особого интереса не вызвало. Некоторые из лежавших на нарах разглядывали нас скучающими взглядами, кто-то играл в карты, кто-то храпел, а один из урюков, прямо у нас над головой, деловито и сосредоточенно занимался самоудовлетворением. Чтобы ему не мешать, мы с Димкой вышли во двор подышать свежим воздухом.

– А ты знаешь… – сказал вдруг Димка. – Мой отец тоже здесь неподалёку служил – на Чукотке. И даже на Кубе был.

– На Кубе?

– Ну да. Как раз во время, когда между нами и Штатами чуть ядерная война не началась.

– «Карибский кризис» что ли?

– Ну, да.

– Ну и как, ему Куба понравилась?

– Да он её и не видел совсем. Его и ещё пару тысяч таких же, как он, в гражданские костюмы переодели и в трюм гражданского сухогруза погрузили. Так их, до самой Кубы, в трюме и везли, чтобы америкосы ничего не заподозрили. Выпускали на палубу свежим воздухом подышать только ночью группами по двадцать человек, когда американских разведывательных самолётов не было, а то те прямо над палубой летали.

– Так что, их на берег так и не высадили?

– Какой там… Они два месяца около Кубы в трюме просидели, а потом, когда Хрущев с Кеннеди о чем-то договорились, их так же, не вынимая из трюма, обратно привезли…

Мимо барака, понуро опустив голову, шёл морской пехотинец. Это был первый увиденный мной вблизи настоящий морской пехотинец. Я с завистью смотрел на его черную форму. Он поравнялся с нами, и я, желая завязать разговор и расспросить про службу, обратился к нему с логичным, как мне казалось, вопросом:

– Слышь, а ты не знаешь, нам постельное белье дадут?

Морпех вздрогнул от неожиданности, оглянулся по сторонам и сплюнув в дорожную пыль посоветовал:

– Вешайтесь, духи!

Этот полезный совет я слышал потом много раз, особенно в первые недели службы. Позже, когда у нас на корабле, в носовом гальюне, не выдержав насмешек, повесился один из двух братьев-близнецов, только что призванных к нам на корабль из подшефной Хакасии, я вспомнил этого морпеха в его потрепанной черной робе.

Кроме нас на ПТК завезли ещё около тысячи человек. Новоприбывшие быстро разделились по группам: по явно выраженному этническому признаку или по городу призыва. У нас с Димкой в этой разноликой и разномастной обстановке тоже сработал инстинкт самосохранения: мы примкнули к «питерским».

– Э-э-ээээ! – раздался во дворе то ли надрывный хрип, то ли протяжный вопль.

Бледный парень, в сером измятом костюме, с перекошенным судорогой лицом, бился на пыльной земле посреди двора в эпилептическом припадке. Белая пена пузырилась у него изо рта. Все столпились вокруг, но никто не знал, что надо делать.

– Пацаны! Чурки наших бьют!.. – чей-то призывный вопль заставил всех обернуться.

Ошалелая славянская братия, которая, к счастью, в этот заезд на ПТК представляла большинство, моментально среагировала. Позабыв про эпилептика и не разбирая, что к чему, кто наши, кого и за что бьют, все побежали на крик, тыча по пути кулаками в морды попавшихся под руку незадачливых представителей братских народов и народностей. Впрочем, хотя урюков на ПТК было гораздо меньше, они держались сплоченней, чем мы, и в локальных потасовках давали славянам достойный отпор.

Под вечер, усталые и полные новых впечатлений, мы вернулись в барак. Так прошел мой первый день на службе. Оставалось еще 1097.

На третий день разнёсся слух, что нас наконец переоденут в военную форму и мы станем похожи на настоящих вояк. В ожидании скорого расставания с гражданской одеждой многие стали оригинальничать, вырезая на одежде разные фигуры и узоры. На некоторых уже висели такие фигурные лохмотья, что было непонятно, как они ещё держатся на плечах или на поясе…

– Ты чё, салага, делаешь?! – раздался вдруг чей-то гневный вопль.

Невдалеке от нас, «ПТКашный» мичман, подскочил к пареньку с красными буквами «USA» на голубых джинсах. Мичман застал его как раз в тот момент, когда тот закончил распускать на ленточки свои политически неправильные импортные штаны. Паренёк, хлопал глазами, держа в застывшей руке лезвие безопасной бритвы.

– Ты чё свои глаза на меня смотришь? Когда духа ругают, он должен встать смирно и покраснеть!

– Я думал можно…

– Можно?!.. Тебе, дух, можно только удавиться, а форму гражданской одежды портить тебе никто добро не давал!

– Мне никто не сказал…

– Не сказал – ему!

Вокруг паренька и мичмана, собралась пестрая толпа призывников.

– До прэсяги шо хотим, тэ и дилаим … Наша одежа… – протиснулся сквозь толпу и вступился за паренька коренастый хохол.

Мичман сжал кулаки, но оглядевшись вокруг и оценив численный перевес и атлетическое сложение коренастого, сплюнул сквозь зубы, повернулся и поспешил ретироваться, посматривая, однако, на ходу, не портит ли кто ещё свою одежду.

Чем ближе наступала долгожданная минута переодевания, тем четче мы ощущали на себе алчные взгляды служивших на ПТК вояк. Особенно те из нас, кто прибыл в импортных шмотках. Загоняли ли местные служивые нашу одежонку? Кому и почем? Честно скажу – не знаю. Но их ревностное отношение к порче исключительно импортных вещей иначе было сложно объяснить. Мы складывали нашу гражданскую одежду в чемоданы, надписывали адреса для отправки домой. Но куда уходили все эти посылки и уходили ли они вообще, я тоже не знаю. Знаю только, что мой чемодан, с поношенными отечественными брюками и свитером до моего дома в Питере так и не добрался…

Часть 2На корабле
Корабль

Кто видел море, корабли

Не на конфетных фантиках,

Кого гоняли так, как нас,

Тому не до романтики.

(Флотская песенка)

На третий день нашего пребывания на ПТК нас, наконец, переодели в матросскую форму. А на шестой день судьба в лице равнодушного капитан-лейтенанта распорядилась так, что моего друга Димку Голикова отправили на полгода в учебку на остров Русский, а меня и еще шестерых питерских ребят прямо на корабль.

Я наскоро попрощался с другом и в сопровождении виновато улыбающегося капитана третьего ранга Трахова, который был делегирован с корабля за молодым пополнением, зашагал вместе со своими новыми приятелями, навстречу судьбе. Нам, всем, не терпелось узнать: куда нас всё-таки определила эта судьба. Понятно, что с морской пехотой я пролетел. Понятно, что из Питера – колыбели Балтийского флота нас пригнали через восемь часовых поясов служить во Владивосток, на Тихоокеанский флот. Но куда же, куда конкретно нас все-таки забирают? По дороге мы засыпали нашего сопровождающего кучей вопросов.

– Товарищ капитан третьего ранга, а нас куда? На корабль?

– На корабль, – смущенно улыбаясь, как если бы ему было за что перед нами извиняться, ответил наш сопровождающий.

– А на какой корабль? Какого ранга?

– Первого. Ракетный крейсер «Адмирал Фокин», – выдавил из себя ответ Трахов и добавил, как бы извиняясь. – Только он, в некотором смысле, на ремонте…

Мы не обратили на это уточнение никакого внимания.

– Первого ранга! Ух-ты! – мы радостно переглянулись между собой.

К тому времени мы уже успели узнать, что на флоте все надводные корабли делились на четыре ранга – от катеров до крейсеров. К первому рангу относились самые большие корабли! Во, повезло! До этого момента я ни разу в жизни не видел ни одного настоящего боевого корабля, кроме Авроры разумеется. Чего уж там говорить о современном ракетном крейсере, и к тому же первого ранга! Я рисовал в уме радужные картины, крейсер представлялся мне чем-то таким большим и никелированно блестящим. На палубе суровый боцман с золотой дудкой и матросы, все как один, исключительно в белых штанах – красота. Я даже подумал: черт с ним, с лишним годом, зато какая романтика!

По пути, я крутил по сторонам головой, рассматривая незнакомый мне город Владивосток. По сравнению с Питером он казался довольно небольшим. Каменные и деревянные дома были раскиданы по многочисленным сопкам, окружавшим просторную бухту. Я не сразу заметил, как мы зашли на территорию судоремонтного «Дальзавода», где, как нам объяснил наш сопровождающий, и должен был стоять наш красавец-крейсер. Мы шли вдоль причала, мимо пришвартованных разномастных судов и суденышек. Тут были ледоколы, сухогрузы, рыболовные сейнеры, катера… Ни одно из них даже близко не напоминало тот никелированно-сверкающий образ, который я сотворил в моем воображении. От нетерпения я то и дело вытягивал шею, всматриваясь вдаль. Я старался не пропустить момент, когда передо мной предстанет наконец мой ракетный крейсер!

– Ну, вот и пришли, – виновато улыбнулся сопровождающий нас офицер.

Я нетерпеливо завертел головой. Из-за стоявшей у причала громадины, в виде гибрида строительных лесов и ржавого метала, мне было плохо видно, что там еще есть вокруг.

– Как это пришли?.. А где же крейсер?

Тут мой взгляд упал на сходни, соединявшие эту опутанную паутиной разномастных шлангов и кабелей плавучую кучу металлолома с причалом. По обеим сторонам трапа, ведущего на этот гибрид, можно было различить полинялую надпись – «Адмирал Фокин». Я почувствовал, как к горлу подступает комок и неприятно закололо под ложечкой. Но надежда умирает последней. Я упорно не хотел верить, что этот странный объект имеет хоть какое-то отношение к моему крейсеру.

– Проходите, ребята, – сказал Трахов.

Эти слова добили мою еле теплившуюся надежду, как контрольный выстрел в голову. Я, как в тумане, с трудом передвигая ногами, поплёлся вслед за своими товарищами вверх по трапу и впервые в жизни поднялся на борт ракетного крейсера «Адмирал Фокин». На этой железной посудине, длиной сто сорок два и шириной чуть больше четырнадцати метров, практически без схода на берег, мне предстояло провести следующие три года жизни. По ту сторону трапа оставались счастливое детство, юность, беззаботная гражданская жизнь, а по эту – меня ждала ржавая реальность и томительно тревожная неизвестность.

Фокинцы

Флот вам не тюрьма, здесь три года оттрубил – и свободен.

(Реплика офицера)

Справка: Некоторые технические сведения о корабле почерпнуты из статьи капитана 1 ранга В. П. Кузина. Альманах «Тайфун» № 1, 1996 г.

Для тех, кто не служил и не знаком с неуставным табелем о флотских рангах, термины из которого часто встречаются на страницах этой книги, поясню: неуставная иерархия на корабле формируется по сроку службы.

На флоте, когда служат три года, существуют следующие семь ступенек:

1. Дух – от присяги до шести месяцев службы (до присяги вообще – Запах);

2. Карась – от шести месяцев до года (нужно отметить, что на флоте слово карась ещё означает носок, то есть тот предмет, который словарь обыкновенного русского языка определяет как «короткий чулок, не доходящий до колен»;

3. Борзый карась – от года до полутора;

4. Полторашник – от полутора до двух лет;

5. Подгодок – от двух лет до двух с половиной;

6. Годок – от двух с половиной лет до приказа о демобилизации;

7. Гражданский – после приказа о демобилизации до увольнения в запас. Этот срок по Уставу не может превышать трёх месяцев, и увольняемые считаются «дембелями».

В задачу годков и подгодков входит: заставлять полторашников правильно «строить» (воспитывать) молодых, кто по иерархии находится ниже, под ними. Полторашники, которым годки уже предоставляют многие послабления в манере поведения и в форме одежды, обязаны заставлять карасей и духов «шуршать» (то есть, выполнять все «грязные» работы по кораблю). В противном случае им придется делать всю эту работу самим. А у духов и карасей всё просто. У них всего две основные обязанности: «шуршать» и быть бесправными объектами для физической и психологической разгрузки старослужащих.

Разгрузка, в лучшем случае, проявляется в простых приколах, а в худшем – в систематических избиениях и издевательствах. А масштабы издевательств ограничиваются лишь извращенной фантазией скучающих без дела годков. Про такую разгрузку на флоте говорят: «зверкуют годки». Конечно, все люди разные и не все годки практикуют «крутую» годковщину. Многие стараются как можно меньше бить и унижать молодых матросов, но, повинуясь заведенным правилам, гоняют и заставляют карасей «шуршать», внося тем самым в годковщину и свою посильную лепту. Другие же с удовольствием и особой изощренностью издеваются над подвластными им людьми.

Подобная годковщина происходит в основном именно от скуки и безделья. Когда корабль выходит в море на боевую службу и экипаж занимается делом, то число «зверкующих» годков-упырей резко уменьшается…

«Убийцу авианосцев», ракетный крейсер «Адмирал Фокин», на котором мне выпало служить, спустили на воду с верфей Ленинградского судостроительного завода имени Жданова 26 марта 1961 года. Если посчитать, то практически день в день за семь лет до моего рождения в этом же славном городе на Неве. Проект, по которому велась разработка нашего корабля, получил в СССР кодовый номер 58, а в стане наиболее предполагаемого противника – НАТО ему присвоили классификацию – KYNDA. Одновременно с кораблём разрабатывалось и его новое ракетное оружие. Это был первый отечественный надводный корабль с ракетным ядерным оружием на борту. На крейсере установили два ракетных комплекса новейшей разработки. Шестнадцать огромных (массой более четырёх тонн) крылатых ракет могли наносить со сверхзвуковой скоростью сокрушительный ядерный удар как по морским, так и по береговым целям противника. Это был по-настоящему новый, невиданный уровень ударной мощи для советских надводных кораблей того времени.

Всего с 1961 по 1963 годы на воду спустили четыре корабля-близнеца Проекта-58: «Грозный», «Адмирал Фокин», «Адмирал Головко» и «Варяг». Вообще-то, первый реально построенный ракетный крейсер Советского Союза первоначально задумывался не как крейсер первого ранга, а как эскадренный миноносец (эсминец) с довольно скромной боевой задачей: «борьба с эсминцами и лёгкими крейсерами противника». Однако впоследствии, после оценки реальной огневой мощи корабля, поставленная боевая задача стала куда более внушительная: «уничтожение авианосных группировок противника». А это уже задача не эсминца, а крейсера. Встал вопрос о переклассификации корабля. Вопрос окончательно решили летом 1962 – после того, как Никита Хрущев лично посетил первенца Проекта 58 «Грозный» и остался в восторге от красавца корабля и от результатов показательных стрельб. С тех пор все корабли Проекта 58 уверенно причислили к классу крейсеров, подклассу «ракетный крейсер» – корабль 1 ранга.

Крейсера-близнецы Проекта 58 с начала 60-х годов несли боевую службу в составе всех четырех флотов нашей страны. По-разному сложились их судьбы, и экипажи каждого корабля гордились тем, что служат именно на своём ракетном крейсере. Я, конечно, не могу быть полностью объективным, но мне иногда казалось, что у моряков ракетного крейсера «Адмирал Фокин» эта гордость выражалось как-то по-особому.

Когда я впервые ступил на палубу ракетного крейсера «Адмирал Фокин», он уже долгие шесть лет стоял на ремонте в «Дальзаводе». Ржавеющий, опутанный сетью кабелей и строительных лесов, корабль представлял из себя жалкую тень прежнего красавца-крейсера. В прошлом остались дальние походы и боевые службы у берегов Йемена, Кении и острова Маврикий. В настоящем – визг грохоток, сдирающих краску до металла, километры кабель-трасс, вытащенных с корабля на стенку (причал), и нескончаемые кучи строительного мусора. Единственное, что напоминало о славном боевом прошлом корабля – развивающийся на юте (корме) военно-морской флаг, начищенная до блеска рында (колокол), висевшая около покосившейся времянки рубки дежурного, и постоянно подкрашиваемая, гордая бортовая надпись: «Адмирал Фокин».

Интересная штука – человеческая натура. Даже, находясь на ржавом, вросшем в причал, полуразобранном корабле, на котором уже восемь поколений «Фокинцев» не выходило в море, всё равно ощущалась гордость за свою принадлежность к этому славному крейсеру. Эта гордость передавалась из поколения в поколение.

Когда на корабль приходили новые «духи» или «караси», годки обязательно строили их и пересказывали краткий курс боевой истории корабля: «А ты знаешь, дух, на какой ты корабль попал? Какая честь тебе оказана?… Это, душара, ракетный крейсер! Первого ранга! «Адмирал Фокин!» Куча дальних походов, боевых служб…» И дух растерянно обводил глазами строительные леса, ржавый «экстерьер» крейсера и понимающе кивал.

Если годки замечали в глазах карася некоторую неуверенность, то они непременно продолжали: «Этот крейсер, сынок, скорость тридцать четыре с половиной узла развивает!..» Новоиспечённый матрос вряд ли понимал много это «тридцать четыре с половиной узла» или мало, но по выражению лиц годков, чувствовал, что «достаточно» и он восхищенно кивал головой и цокал языком: «Мама дорогая, это же почти целых тридцать пять!..»

– То-то и оно! – ухмылялись годки, довольные произведённым эффектом.

Если же «молодой» продолжал проявлять хотя бы тень сомнения, то его непременно выводили на верхнюю палубу, на бак (нос корабля) и, как бы по секрету, сообщали: «Здесь у нас находится ЗИФ-101, зенитно-ракетный комплекс… Он сейчас демонтирован, но когда он здесь был, то… – такая мощь! …Ни один самолёт даже близко не подлетит!..» А когда карась уставал восхищенно кивать, годки хитро ухмылялись и, подмигивая друг другу, говорили: «А теперь, посмотри-ка налево, сынок.»

Чуть выше того места, где когда-то находился грозный ЗИФ-101, над строительными лесами, величественно возвышались четыре пустые трубы основной ракетной установки – главного оружия корабля. И когда карась стоял, обалдело задрав голову, и хлопал недоумевающими глазами, наступала кульминация: «А вот это, сынок, шестнадцать крылатых ракет с ядерными боеголовками. Одна такая штуковина – десять Хиросим!.. Как долбанёт – целый город в труху!

Эта аллегория напрочь взрывала молодое воображение! Последние сомнения испарялись, как дым. Карась стоял потрясённый, обводя восторженным, совершенно новым взглядом свой родной, заставленный строительными лесами корабль, и ещё в одной молодой душе зарождалась неудержимая гордость за то, что ему так повезло и он попал служить именно на этот мощный, настоящий ракетный крейсер первого ранга «Адмирал Фокин»!.. Под снисходительными взглядами улыбающихся годков рождался новый патриот– фокинец. Время пролетало быстро, и через несколько лет этот бывший дух, а теперь уже закоренелый годок, обходя те же самые строительные леса, выводил на бак новых представителей молодого пополнения и, хитро улыбаясь, говорил: «А теперь посмотри-ка налево, сынок…»

Так уж устроена человеческая природа. Человеку всегда хочется выделиться из толпы, хочется быть лучше окружающих, быть причастным к чему-то славному, героическому, хочется чем-то гордиться. И мы гордились. Гордились, что служим именно на славном ракетном крейсере первого ранга «Адмирал Фокин». Гордились, что мы – фокинцы! И мы писали домой, родным, письма, полные восторженных эпитетов по отношению к своему кораблю. И от этой гордости жить становилось немного легче. И немного легче переносились «все тяготы и лишения воинской службы». Мы скребли от ржавчины борта любимого корабля и с чувством абсолютного превосходства смотрели на проходивших мимо горе-мореманов с других «левых» кораблей…

Все поколения фокинцев, пока продолжался нескончаемый ремонт корабля в «Дальзаводе», мечтали выйти на нём в море. Все надеялись, что вот-вот придёт долгожданный приказ командующего флотом, форсированными темпами закончится затянувшийся ремонт, и они пойдут, наконец, на своём крейсере в дальний поход, рассекая волны экзотических океанов. Для восьми поколений моряков-фокинцев этой мечте так и не довелось сбыться. Им приходилось довольствоваться периодическими командировками на другие «ходовые» корабли, но и там, на чужих кораблях, они всегда оставались фокинцами, верными патриотами своего крейсера.

Эта история произошла за год до моего прибытия на корабль, рассказал мне её Роман Фролов.

Командиром крейсера в то время был капитан первого ранга Самофал. Уважаемый командир, отец матросам. Матросы его так и называли – Папа. В 1985 году, после шести лет ремонта, появилась реальная надежда, что осуществится заветная мечта «ремонтно-заводских» поколений фокинцев и весенний призыв 1984 года, выйдет, наконец-то, в море на своём ракетном крейсере. Папа в это верил. А раз верил Папа, верили и матросы.

Page 4

Если некоторых людей смешать с дерьмом, то получится однородная масса.

(Правда)

Вы не люди. Вы матросы.

(Большой Зам)

Капитан третьего ранга Пал Палыч Сорокопут появился на стоящем в заводе крейсере «Адмирал Фокин» в 1985 году. Он пришел на должность «Большого Зама» – Заместителя командира корабля по политической части, на смену прежнего замполита переведенного в штаб флота.

Командир корабля Самофал (он же Папа) в то время был на сходе, и нового политического лидера представлял старший помощник командира корабля. Старпом был офицер справедливый до мозга костей, безобидный, мягкий, с нескладной, невоенной фигурой, на моей памяти мухи не обидел, голоса не повысил. Но, флот – это не «гражданка», здесь быть мягким, нескладным и без последствий непросто, вот он и получил от экипажа кличку «Олень».

В этот знаменательный день Олень собрал экипаж на юте. Перед моряками с ракетного крейсера «Адмирал Фокин» в первый раз предстала поигрывающая жирком довольная физиономия Паши Сорокопута. Новый Большой Зам стоял, самодовольно улыбаясь, чувствуя себя полноправным хозяином положения. Он оценивающе, как рентгеном, сканировал своим цепким прищуренным взглядом выстроившийся перед ним экипаж, намечая фронт предстоящих работ.

После представления старпома, Большой Зам взял слово. Он вышел перед строем и произнес речь. Из его речи мы поняли, что Родину, нашу мать, мы теперь любить будем больше и чаще. В конце своего монолога Паша Сорокопут сделал многозначительную паузу, пристально обвёл глазами замерший в строю экипаж и отчетливо, делая ударение на каждом слове, произнёс:

– Запомните: вы не люди! Вы матросы!

В наступившей тишине было только слышно, как кричат бакланы. На видавшем виды славном крейсере тогда впервые прозвучала эта фраза, предопределившая положение вещей, то отношение, которое установилось между Большим Замом и рядовыми членами экипажа на долгие годы его правления. Экипаж стоял, переваривая эту новость. Не привыкшая к такому обращению команда поглядывала на старпома, ища поддержки, но Олень молчал. Единственный, кто мог одернуть и поставить на место Большого Зама, был Командир Самофал, но Папа был на сходе.

Экипаж тогда ещё не понимал всей значимости этого события, а ведь именно в этот день начинался новый период в жизни корабля. Вскоре после этой знаменитой речи Большого Зама командира Самофала перевели на другое место службы. Командиром крейсера вместо Папы стал Олень. Мягкость характера нашего нового командира не позволяла ему держать в узде властолюбивого «серого кардинала» и тот, чувствуя себя хозяином, лишь лениво имитировал субординацию. На ракетном крейсере «Адмирал Фокин» начиналась новая эпоха отношений, где мы, матросы, уже перестали быть людьми. Началась эпоха Большого Зама.

Паша Сорокопут освоился быстро. Его деятельная натура взялась за любимое дело с утроенной энергией. Перво-наперво, чтобы, как говорится, держать руку на пульсе, он установил разветвленную сеть стукачей. Заставить матросов стучать на своих же товарищей с риском, как минимум, для собственного здоровья было задачей сверхсложной, но Пал Палыч справился с ней «на отлично». Тут-то и пригодились все навыки, полученные им в Киевском «Военполите».

Для начала в ход пошел весь компромат, услужливо извлеченный маленькими замами из своих каютных сейфов. Не гнушался Паша и проверкой содержания матросской почты. Благо, корабельный почтальон, сделанный Большим Замом коммунистом, главным корабельным старшиной и по совместительству приборщиком его каюты, был свой человек.

Не забуду, как у меня затряслись поджилки, когда вечером по корабельной трансляции передали: «Матросу Федотову прибыть в каюту Заместителя командира корабля по политической части.»

– Вызывали, товарищ капитан 3-го ранга? – робко спросил я, просовывая голову в каюту замполита.

– А, Федотов, проходи, проходи. Зачем же так официально. Можно – Пал Палыч, без чинов и лишних формальностей.

– Есть, товарищ капитан 3 ранга!

Большой Зам поморщился.

– Вот тут тебе, сынок, письмо пришло из дома. Странненькое такое. – Большой Зам пощупал своими мясистыми пальцами потрепанный белый конверт, на котором рукой моей тёти Леры было аккуратно выведено: г. Владивосток, ВЧ-51288, Федотову Александру.

Я знал, что тётя Лера иногда пересылала мне письма одной моей знакомой девушки, с которой я познакомился за год до службы, будучи в гостях у тёти, в её маленькой питерской квартирке. И всё бы хорошо, если бы не одна маленькая деталь: эта девушка была студенткой из США, логова нашего вероятного противника.

Я почувствовал слабость в коленях.

– Раскрой, пожалуйста, – улыбаясь одними губами, тихо сказал Большой Зам и протянул мне конверт.

Я попытался вскрыть конверт, но руки тряслись и не слушались.

– Успокойся, успокойся, сынок, – Большой Зам ласково положил свою влажную ладонь мне на плечо. Его цепкий, холодный взгляд, не отрываясь, следил за конвертом – Давай-ка посмотрим, что там внутри…

Я раскрыл, наконец, конверт и дрожащими руками высыпал на стол, перед Большим Замом всё его скудное содержимое. Из конверта выпал сложенный вчетверо листок клетчатой тетрадной бумаги, исписанный знакомым тётиным почерком. Внутри листка виднелся маленький прямоугольный вкладыш. Сердце моё замерло. Большой Зам рванулся вперёд и ловко вытащив вкладыш, поднес его к своим колючим глазам. Это был маленький карманный календарик на новый 1987 год.

– А-а-а… ну вот, это я и хотел посмотреть…

Большой Зам, бросил календарик обратно на стол. Ему стоило больших трудов скрывать своё разочарование.

Моё сердце снова пошло. Я выдохнул и, быстро забрав со стола содержимое конверта, на ватных ногах поплёлся обратно в кубрик. На этот раз пронесло…

Но мелкие неудачи не могли остановить Большого Зама. Случались и победы – большие и маленькие. Дело его спорилось, и вскоре он уже собрал обширную картотеку компромата на большинство членов своего экипажа. В своей работе Паша мастерски использовал два своих любимых метода: «кнут и пряник» и «разделяй и властвуй». Как кнут в ход шли все подсмотренные, подслушанные маленькие человеческие слабости, пороки, ошибки, аккуратно собранные в личное «досье».

– Или, сынок, твои друзья об этом узнают, или помоги мне с некоторой информацией… – ласково говорил Зам, усаживая у себя в каюте новую жертву и выкладывая перед ним на стол «интересные» материалы из досье.

Как пряник Паша обещал исполнение всех, даже самых заветных желаний, в зависимости от ситуации. Заботишься о карьере после службы? Порекомендую в партию, чтобы потом на гражданке карьерный рост и открытая дорога в светлое будущее. Девушка грозиться бросить? Внеочередной отпуск домой! Хочется в увольнение, в город? Пожалуйста, завтра же! Хочешь во время службы зарплату по максимуму и домой с лычками главного корабельного старшины? Без проблем! Всё обещал, всё мог всесильный Паша Сорокопут, но не дай бог, кому дать слабину и попасться на этот его, мастерски закинутый крючок. Хватка у Большого Зама была железная. Один раз, дал слабину – всё, с крючка уже не соскочишь. Большой Зам берег свои кадры, заботился о них. Они были его глаза и уши в кубриках и на боевых постах. Конспирация тут у него была полная, как у Штирлица.

Основной сбор оперативной информации Большой Зам вел через приоткрытый иллюминатор своей каюты, стратегически расположенной в укромном месте, в узком проходе, на верхней палубе по левому борту. Вроде просто идет мимо, прогуливается матросик. Хоп! – одно незаметное движение и записка уже у Большого Зама. И уже потянулись его щупальца к горлу очередной жертвы. Цель у Большого Зама всегда оправдывала средства. Он как миловал за тайное пособничество, так и казнил за явный отказ. А в гневе он был страшен. Одним из излюбленных методов Большого Зама были одиночные, доверительные собеседования. Каждый новоприбывший матрос проходил через такое испытание беседой «один на один» с Пашей Сорокопутом.

Не избежал её и Роман Фролов. Большой Зам вызвал его на собеседование одним из первых, как только узнал из предоставленного бывшим замполитом досье, что Роман является не кем иным, а внучатым племянником самого адмирала Фокина. Того самого бывшего Командующего всем Тихоокеанским Флотом, чьим именем был назван наш славный корабль.

– Вызывали, товарищ капитан 3 ранга? – приоткрыл дверь каюты Замполита Роман.

– А, как же! Заходи, заходи, сынок! – лоснящееся от пота лицо Зама выражало одновременно ласку и полное радушие. – Садись, вот здесь поудобнее… Чайку хочешь? Наслышан, наслышан о твоём родстве. Очень рад. Продолжение славной флотской династии. Очень, очень хорошо…

Роман сидел и, улыбаясь в ответ, внимательно слушал Замполита: «Говори, говори», – думал он про себя.

Поговорив ещё немного об адмирале Фокине, о его славном, героическом прошлом и о том, как Рома похож на своего деда, Большой Зам плавно перешел от слов к делу – главной цели этой беседы.

– Ну что, сынок, в отпуск-то к родственникам на свой день рождения хочешь, небось? – он дружески похлопал Рому по плечу.

– Неплохо бы, – улыбнулся Рома.

– А главным корабельным старшиной домой явиться? То-то девушки будут заглядываться!..

– Кто ж главным корабельным не хочет-то?.. Конечно, хочу! – включил дурака Рома, думая про себя: «Мягко стелет, жестко спать будет».

– Ну, вот и отлично, сынок. Всё в наших руках, – и Большой Зам продемонстрировал Роману свои вечно влажные потные ладони.

Большой Зам придвинулся поближе. Матрос и Замполит сидели близко, друг напротив друга. Роман чувствовал на себе его тёплое, прелое дыхание. Наживка была закинута. Зам медленно и осторожно потянул на себя.

– Я вижу, что ты ответственный матрос. Тебе можно доверять. Твой дед мог бы тобой гордиться. Тут такое дело, сынок, на корабле, сам видишь, порядка нет. По кубрикам черт те что творится. Мне нужна твоя помощь, Рома, чтобы остановить этот бардак, который творится на корабле…

Большой Зам говорил, а Рома сидел, кивал, думая, только о том, как ему из этой ситуации теперь выпутываться. Большой Зам ведь так просто не отпустит.

– Ты же с экипажем общаешься, всё знаешь, так вот мне и нужна от тебя информация о разных хулиганах, нарушениях, о том, что творится на боевых постах, – начал потихоньку подсекать добычу Большой Зам.

– …Я не понял, товарищ капитан 3-го ранга…

– Ну, Рома – «Пал Палыч», – ласково поправил его Большой Зам

– …Я не понял, Пал Палыч, вы меня что, стучать просите?

Зам поморщился – добыча уходила, но лицо его выражало только грусть и отеческую заботу.

– Рома, ну брось ты, честное слово, это нехорошее выражение – «стучать». Здесь никто никого сту-чать не просит. Не стучать, Рома, а ин-фор-ми-ро-вать. …Информировать, понимаешь? Это большая разница. Мне нужна твоя помощь, чтобы на корабле, который именем твоего деда назван, навести элементарный порядок. Поможешь мне, сынок?

Рома сделал невнятное движение головой. И Большой Зам не смог сразу расшифровать этот неоднозначный ответ.

– Ну? Поможешь? – подсекал Замполит.

Рома вилял, как мог, уклоняясь от прямого ответа. Ещё минут пять Большой Зам тянул на себя, но уже понимал, что на этот раз не получится – сорвалась добыча.

– Ну, ладно, – раздраженно сказал Большой Зам, кидая на стол авторучку. – Ты иди, подумай, завтра поговорим. – и он встал, давая понять, что на сегодня разговор окончен.

– Подумаю, тащ… капитан 3-го ранга!

Рома открыл дверь и сделал шаг в коридор. Придерживая, но не закрывая до конца дверь в каюту, он оглянулся по сторонам. Коридор был пуст. Извечного посыльного Командира не было на месте. Рома на секунду замешкался. Он стоял, что-то обдумывая, соображая. Через мгновение, он решительно приоткрыл дверь и просунул голову в каюту Большого Зама.

– Товарищ капитан 3-го ранга, разрешите обратиться?

Успевший сесть Большой Зам привстал. В его глазах вспыхнули огоньки надежды.

– Конечно, конечно, Рома, обращайся. Ты уже подумал?..

– Товарищ капитан 3-го ранга, идите вы на х**!..

Быстро захлопнув дверь, Рома бросился бегом по коридору подальше от Замполитовской каюты.

– Сгною-ю!!! – нёсся ему вслед рёв Паши Сорокопута.

С этого момента про Рому и Большого Зама можно было сказать словами Саида из фильма «Белое солнце пустыни»: они не любят друг друга. Начались репрессии. Из «блатной» команды медиков внучатого племянника адмирала Фокина перевели в считавшуюся самой грязной и тяжелой, (а на деле в самую дружную) электромеханическую боевую часть пять (БЧ-5). Ему зарубили рапорт о поступлении в Ленинградскую Военно-Медицинскую академию им. Кирова, разжаловали из старшин в матросы. За последний год службы Большой Зам объявил Роману в совокупности 3 месяца и 9 дней ареста. Большой Зам держал обещание – «гноил», как мог. Он без сомнения сделал бы много больше, но сработал инстинкт самосохранения. Он всё же опасался: как-никак, а родственник бывшего командующего флотом. Именем его деда корабль назван.

Осенью 1987 года к нам во Владивосток в нашу военно-морскую базу, приехал известный петербургский бард Александр Розенбаум! В начале семидесятых во время учебы в Первом медицинском институте Розенбаум сам стажировался на кораблях Тихоокеанского флота. Вот и решил дать концерт специально для нас, моряков тихоокеанцев, прямо с юта одного из стоявших у стенки (причала) военных кораблей. В нашей, замкнутой в ограниченном пространстве корабля казённой жизни, где, в смысле музыки, кроме строевых песен, запрещено было всё: и магнитофоны, и гитары, и музыкальные телепрограммы, приезд Розенбаума был Событием с большой буквы.

Как нам всем хотелось быть на этом концерте! И Большой Зам это отлично понимал. Он построил экипаж и со своей, вечно прищуренной улыбочкой медленно ходил вдоль строя, собственноручно отбирая горстку избранных, достойных сойти на стенку и подойти к стоявшему в трехстах метрах от нас кораблю-счастливчику. В первый и последний раз за время моей службы к нам в базу, специально для моряков, с концертом приехал исполнитель такого масштаба. Розенбаум пел, а перед ним на стенке стояла всего лишь кучка, человек пятьдесят, – «отличников боевой и политической подготовки», собранных замполитами с разных кораблей. А мы, не отобранные Большими Замами, стояли на своих кораблях и, опершись на леера (поручни) тянули шеи, пытаясь уловить хоть какие-то обрывки слов, доносящихся издалека любимых песен… Это было Пашино «разделяй и властвуй» в действии. Тогда после концерта наш Большой Зам пригласил Розенбаума к нам на корабль и, угощая его в офицерской кают-компании, попросил написать для корабля строевую песню. Александр Яковлевич отказался.

Последнее, что я слышал о Большом Заме, это то, что он, продолжая традиции легендарных комиссаров, работал военным комиссаром в городском военкомате одного маленького городка – отвечал за призыв молодого пополнения. Говорили также, что один раз он даже пытался пройти в депутаты местного законодательного собрания, к счастью для местных жителей – безуспешно.

Как у «оленя» шило увели

Только русский человек услышав слово «пол-литра» не станет спрашивать – «пол-литра чего?»

(Правда)

Справка: Издавна на флоте спирт носит странное жаргонное название – «шило». Когда-то, еще на парусном флоте, водку, по чарке которой непременно наливали матросам перед обедом (кто не пил – тому к жалованью каждый день пятачок добавляли), хранили в кожаных бурдюках. Завязки как-то там особо опечатывались, чтоб было видно, если кто покусится на святое. Так вот самые ушлые матросы наловчились бурдюки шилом прокалывать. Добытое таким образом спиртное называлось «шильным» или «шилом». Источник: Военно-морской жаргон, Должиков С., № 9, 2002, с. 23.

Эта история произошла до моего прибытия на корабль, когда Олень ходил ещё в старпомах. На флоте со спиртным было туго. Выпивать доводилось не часто, так что и выбирать особо не приходилось, пили, что подворачивалось по случаю – от браги до концентрированной укропной эссенции: лишь бы эффект был. Эту эссенцию нам на камбузе по несколько капель в котел с супом добавляли – для привкуса витаминов. Как вспомню запах этого укропного концентрата у себя в стакане, до сих пор выворачивает. Особым почетом на корабле пользовался коктейль «Александр Третий»: две части одеколона «Тройной» и одна часть одеколона «Саша». О «шиле» даже не думали: о-о-очень редкий деликатес.

Однажды в кубрик, где годки расположились на отдых, ворвался запыхавшийся посыльный командира корабля, рябой полторашник по кличке Слон, и слил информацию:

– Ребята, Олень приволок в свою каюту две трёхлитровые банки «шила»!

– Врешь?!

– Ну, падла буду! Спрятал их в сейф у себя в каюте, а сам свинтил на сход…, – с трудом переводя дыхание, выпалил Слон.

– Браты, поднапрягите мозги – нельзя это упустить, – привстал с рундука годок Сиплый. Его голос заметно дрожал от волнения, – Куда одному Оленю шесть литров!?

Кореш Сиплого, Пашин спрыгнул со шконки и сформулировал задачу:

– Короче, ребята, задача не из лёгких: как можно из находящегося в запертой каюте старпома, закрытого, опечатанного, привинченного к палубе сейфа добыть шесть литров «шила» и, главное, сделать это так, чтобы Олень абсолютно ничего не заподозрил?

Задача на первый взгляд невыполнимая. Но в кубрике на совет собрались в тот день не малые дети, а годки флота российского. А когда речь идёт о «шиле», для матроса нет ничего невозможного. Но у Оленя шило не в кожаных бурдюках хранилось. Тут по старинке не справишься. Мозговой штурм бушевал час. А когда наступила тишина, план был готов и операция по отделению «шила» от Оленя началась. Время поджимало. Олень должен был вернуться часа через три.

По всем коридорам на подступах к каюте на стрёме расставили карасей – сигнальщиков. Крыса не проскользнёт, не то что офицер. Сиплый с Пашиным, незамеченными, под прикрытием карасей, пробрались по офицерскому коридору к заветной каюте. Пашин отработанным движением вставил в замочную скважину загнутый электрод. Раздался щелчок: вход в каюту был свободен! Аккуратно закрыв за собой дверь, годки огляделись по сторонам. Сейф стоял у левой переборки, закрыт, опечатан и намертво прикручен к палубе. Сиплый внимательно оглядел его и выглянул в коридор.

– Ну? Как? – шёпотом спросил годок, дежуривший около двери каюты.

– Пока никак… Давай ключ на 22 и обрез (таз). Да, и ещё: там гайки палубной краской покрашены, скажи карасям, чтобы ещё чуток краски родили… Только быстро…

Ключ на 22 и обрез принесли через полминуты, чуть позже краску. Сиплый работал ключом усердно. Тяжело сопя, он, высунув язык, с трудом проворачивал прикипевшие, замазанные краской гайки. Прошло долгих десять минут, прежде чем он открутил, наконец, все четыре.

– Вроде бы всё, – перевёл дыхание Сиплый.

Годки, тяжело пыхтя, приподняли сейф и аккуратно, стараясь не повредить печать, встряхнули. Раздался жалкий звон разбитого стекла. В нос ударил до боли знакомый запах.

– Не обманул Слоняра! – ухмыльнулся Пашин.

Сейф осторожно наклонили, и из щели между дверцей и корпусом, потекло тоненьким ручейком драгоценное «шило» в предусмотрительно подставленный обрез.

– Точно шесть литров! – улыбнулся Сиплый, вместе с Пашиным устанавливая на место полегчавший сейф. – Теперь гулять можно.

Дальше было дело техники: сейф прикрутили гайками, мазнули краской пошкарябанную резьбу, закрыли дверь каюты, электродом защёлкнули замок… Теперь можно расслабиться и гульнуть.

Старпом потом долго сокрушался: в заводе стоим, в море не ходим, шторма нет, как же банки в сейфе разбились?! Короче говоря, он так и не въехал, в чём дело. Олень, одним словом…!

На большом противолодочном корабле «Маршал Ворошилов», где служил мой друг Дима Голиков, с «шилом» тоже история вышла. Во время боевого похода к ним на корабль погрузили двухсотлитровую бочку с «шилом». Командир корабля, конечно, понимал, что это, всё равно, что ягнёнка в стаю к волкам кинуть. Пока до этой бочки кто-нибудь доберётся, лишь дело времени. Но по правилам, эта жидкость положена для бачка-омывателя лобового стекла вертолёта и для протирки контактов. Значит: грузи и охраняй.

Легко сказать: охраняй! А как? Бочку к себе в каюту не поставишь, а в любом другом месте доберутся ведь сволочи. Думали всем офицерским составом и придумали: хранить бочку в вентиляционном отсеке, что в офицерском коридоре, отсек закрыть на висячий замок и опечатать, а у двери поставить часового, чтоб головой отвечал, если что. Так и сделали. Куда ещё надёжней?

Часовой стоит. Печать висит. Но, через неделю Командир нюхом учуял что-то неладное. Решили на всякий случай проверить. Отодвинули часового, вскрыли печать, открыли вентеляшку, а бочка пустая – ни капли «шила». Начали расследовать и только после долгих поисков, на дне бочки обнаружили маленькую такую дырочку. Её, дырочку, как оказалось, снизу, через палубу, просверлили… Значит правду говорят: «шила» на корабле не утаишь.

Page 5

Однажды утром, во время торжественного подъёма флага, командир Самофал построил на юте экипаж. Как всегда отглаженный, весь с иголочки, он медленно обошел строй, придирчиво оглядывая внешний вид вытянувшихся по струнке матросов. Папа одобрительно кивал головой. Матросы старались соответствовать высоким требованиям. Оставшись довольным, Папа откашлялся в кулак и зычным голосом, торжественно объявил:

– Чтобы к выходу в море готовы были и чутье не потеряли, отправляю вас в месячную командировку на «Варяг»! Договорённость с командиром «Варяга» имеется. И смотрите, чтобы всё у меня там было «тип-топ»! Не посрамите родной корабль!

Общему ликованию не было предела: «Вот оно: «К выходу в море»! Дождались!» Вот так, с легкой руки Командира Самофала, двадцать матросов-фокинцев прибыли на гвардейский крейсер «Варяг». Правда, уже через неделю Папа забрал фокинцев обратно: дело в том, что у них с командиром «Варяга» вышел, так сказать, маленький инцидент…

«Варяг» и «Адмирал Фокин» были крейсера близнецы. «Варяг» был назван, как нетрудно догадаться, в честь своего легендарного тезки времён Русско-японской войны 1904–1905 годов, погибшего, но не сдавшегося врагу. Новому «Варягу» по наследству от старого, кроме имени, досталось ещё и гвардейское звание.

Гвардейский экипаж принял «безкорабельных», «ремонтных» фокинцев с чувством полного собственного превосходства. Это выражалось во всём: во взглядах, в поведении, в отношении. И фокинцы ответили им взаимностью. С первых же минут вступления на борт чужого корабля всё вокруг вдруг стало жутко раздражать фокинцев. Раздражало то, что бескозырки у местных моряков были с полосатыми, черно-оранжевыми гвардейскими ленточками. Эти ленточки, они тут же окрестили «ржавыми» и «матрасными». Раздражало то, что на «Варяге», как считали фокинцы, их кормили помоями. Раздражало, что сливочное масло выдавали кружочками, как у «сапогов», то есть у солдат в Армии, а не кусками, как, по их мнению, полагалось выдавать на флоте. Короче говоря, на чужом корабле фокинцев раздражало абсолютно всё.

Назревал конфликт. И конфликт вырвался наружу утром следующего дня, когда весь гвардейский экипаж и двадцать приблудших фокинцев выстроились на юте для церемонии подъема флага. Командир гвардейцев медленно вышел на середину площадки и остановился перед строем, обводя хозяйским взглядом экипаж. На секунду он задержал свой снисходительный взор на обособленной кучке матросов с черными, «не гвардейскими» ленточками на бескозырках.

– Ну-ну, прибыли, значит, – пробормотал он себе под нос. – Посмотрим, посмотрим…

Двадцать пар глаз буравили его в ответ, придирчиво подмечая каждый изъян в форме одежды нового начальства; в строю фокинцев, то и дело перешептывались:

– Гляди-ка, китель как жевал кто-то…

– Ботинки нечищеные.

– Голоса нет.

– Чехол от фуражки год как не стирался…

– Не фуражка – корыто.

– Бакланам её бросить… Чтобы полную насрали…

– Да здесь весь гвардейский экипаж так выглядит!.. «Подъём флага» называется!

Такое расхлябанное отношение к святому ритуалу подъёма флага оскорбило фокинцев до глубины души. Они-то привыкли видеть своих командиров всегда «с иголочки», с зычными голосами, а здесь полная ж… Гвардейцы хреновы!..

В первые же минуты построения авторитет командира «Варяга» в глазах фокинцев упал так низко, что достиг дна и начал рыть грунт.

Тем временем командир гвардейцев вразвалочку подошел к флагштоку и, повернувшись лицом к экипажу, натужено произнёс:

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы!

– Здравия желаем… товарищ гвардии капитан первого ранга! – вяло, в разнобой загудело со всех сторон.

Только со стороны фокинцев полное молчание – они же не гвардейцы.

Командир-гвардеец побагровел:

– Вымуштруй их! Чтобы как шелковые у меня были! – дал он команду своему помощнику.

После подъёма флага гвардейский экипаж, бросая враждебные взгляды на ершистых чужаков, разошелся. Помощник командира остался на юте один на один с фокинцами тренировать приветствие:

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы! – прокричал он, убивая строптивых чужаков взглядом.

Фокинцы, замерев по стойке смирно, молча изучали линию горизонта.

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы!!! – с пеной у рта орал в очередной раз помощник командира.

В ответ – полное молчание.

– Товарищ гвардии капитан третьего ранга, мы, вообще-то, не гвардейцы… – послышалась робкая подсказка из глубины строя.

– Не вас меня учить. Запомните! Пункт первый: командир всегда прав. Пункт второй: если командир не прав, то смотри пункт первый… Здравствуйте, товарищи гвардейцы!

Замкнуло его на «гвардейцах», и всё тут. Не свернуть мужика. Так он и здоровался с фокинцами до обеда, а те упорно молчали. Гордости тогда у ребят было выше макушки, что они – фокинцы! Так продолжалось целую неделю, пока не приехал Папа.

Командир-гвардеец тут же доложил ему по существу дела и со всеми подробностями, слюнями и выражениями. Фокинцев выстроили на юте, командир «Варяга» и Папа стоят рядом, плечом к плечу, смотрят.

– Вот, полюбуйся на этих упертых, – командир «Варяга» раздраженно ткнул пальцем в сторону фокинцев.

Папа вышел перед строем. Он хмуро обвел взглядом своих матросов и зычным голосом рявкнул:

– Здравствуйте, товарищи фокинцы!

– Здрав!..жел!!.. тов!!!.. капитан!!!!.. первого!!!!!.. ранга!!!!!! – грянули в ответ двадцать матросских глоток, да так, что чайки с гвардейских мачт попадали.

Влетело, конечно, всем ребятам от Папы по первое число за эту выходку, но в глазах у него светились искорки нескрываемой гордости за своих фокинцев…

На демарш фокинцев на гвардейском крейсере, несомненно, повлиял один эпизод, случившийся незадолго до скандальной истории с приветствием. За несколько месяцев до злополучной командировки гвардейский крейсер «Варяг» встал ненадолго в «Дальзавод», борт о борт со своим ржавеющим собратом – ракетным крейсером «Адмирал Фокин».

По случаю дня рождения корабля на «Варяге» объявили торжественный подъём флага. На фоне свежевыкрашенного, как новенького, «Варяга» застоявшийся в строительных лесах «Адмирал Фокин» выглядел бедным родственником. К тому же «Варягу» оказали особую честь: на борт в честь дня корабля ожидался сам командующий флотом!

Когда адмирал поднимался по трапу на «Варяг», командир Самофал приказал всем матросам, выстроенным борту «Фокина», развернуться лицом к гвардейскому крейсеру.

Фокинцы замерли по стойке смирно, как положено по флотскому этикету, отдавая дань уважения прибывшему командующему и гвардейскому крейсеру, у которого сегодня был праздник.

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы! – приветствовал командующий замерших в строю гвардейцев.

– Здрав!.. жел!.. тов… адмирал! – отрывисто прокричали на «Варяге».

Стоя по стойке смирно, рука у козырька, Папа подождал, пока смолкнет гвардейское приветствие, и в свою очередь поздоровался со своим экипажем.

– Здравствуйте, товарищи фокинцы!

– Здрав! Жел!! Тов!!! Капитан!!!! Первого!!!!! Ранга!!!!!! – грянула в ответ сотня глоток, да так, что волна пошла по заливу.

Командующий вздрогнул и недоуменно обернулся: у кого праздник-то, у гвардейцев или на «Фокине»?

Папа Самофал довольно улыбнулся.

На «Варяге» был праздник. А в праздник на юте всегда поднимался особый большой шелковый флаг, и вдобавок от бака до юта через мачту натягивали цветные сигнальные флаги и флаги расцвечивания. А в честь командующего флотом на мачте надлежало поднять ещё и соответствующий должностной флаг – красное полотнище с военно-морским флагом в углу и с тремя белыми звездами.

Командующий произнёс приветственную речь. Гвардейцы прокричали «ура». Прозвучала команда: «Флаг, гюйс, сигнальные флаги и флаги расцвечивания – поднять! Равнение на флаг.»

Командующий вскинул руку к козырьку. На «Фокине» тоже поднимали свой флаг, но все взоры были устремлены на праздничный «Варяг». Папа замер, отдавая честь флагу. На гвардейском крейсере поползли вверх сигнальные флаги и флаги расцвечивания. Поплыл вверх по флагштоку огромный праздничный шелковый флаг…

Вдруг на «Фокине» охнули: на «Варяге» праздничный военно-морской флаг поднимали …вверх ногами!!! Синей полосой вверх, серпом и молотом вниз! Командующий оторопело стоял с рукой у козырька, отдавая честь перевернутому флагу, и не верил своим глазам… Тут налетевший порыв ветра сорвал сигнальные флаги и флаги расцвечивания, и всё гвардейское праздничное убранство, безвольно кружась в воздухе, полетело и запуталось вокруг мачты.

– Блин… гвардейцы…, – процедил сквозь зубы Папа.

Командующий сделал отмашку, козырнув перевернутому флагу, развернулся и, махнув рукой, ушел с гвардейского крейсера. За ним потянулась и вся штабная свита.

Чтобы командующий флотом так уходил с корабля, такого позора мне не припомнить за всю свою службу. На «Варяге» разгневанный командир объявил тогда «оргпериод» на месяц…

Так фокинцы в первый раз утерли нос гвардейцам.

А устроивший демарш на «Варяге» фокинский призыв весны 1984 в море на своём корабле, так и не вышел. Не суждено было сбыться их мечте. Так и ушло весной 1987 года это последнее заводское поколение фокинцев на дембель из Дальзавода. Я помню, как мы, первогодки, тогда торжественно провожали ребят домой. А уже через несколько месяцев мы на отремонтированном сверкающем, заново рожденном, красавце ракетном крейсере «Адмирал Фокин» вышли из бухты Золотого Рога, чтобы занять место флагманского корабля Камчатской флотилии.

Папа

Ничто так не сбивает человека с мысли, как прямой удар в челюсть.

(Фольклор)

Справка: Кнехт – спаренная чугунная тумба, для набрасывания швартовых концов (канатов)

Сопливчик – черный матросский нашейный галстук – вроде манишки. Надевается под шинель или бушлат.

Сапоги – так на флоте пренебрежительно называли солдат (не моряков). Пошло от того, что матросы служили на корабле в ботинках, а солдаты в сапогах.

Однажды, во время вечернего построения экипажа, Командир корабля Самофал – Папа вывел перед строем Петруху. Петро Ничипоренко, по кличке «Петруха», щуплый, скоромный морячок только что вернулся из отпуска с его родной Украины. Петруха стоял посередине вертолётной площадки, понуро опустив голову. Папа обвёл серьёзным взглядом экипаж и, указав на Петруху, громко объявил:

– Товарищи «Фокинцы», вот гарный хлопец Ничипоренко приехал из отпуска, который он получил за образцовую дисциплину, а в отпускном документе у него замечание от патруля.

Папа прищурившись посмотрел на Петруху:

– Ты ничего не хочешь сказать своему экипажу?

Петруха, убитый общим вниманием, сопел носом, но ничего не отвечал.

– Что молчишь, как воды в рот набрал? Объясни товарищам, за что получил замечание.

– Я в отпуске, был – тихо начал, Петруха, не поднимая головы – Шел, шел, ну а меня «сапоговский» патруль остановил. А я без «сопливчика»… в офицерском кашне был…

Экипаж заулыбался, но сделал это несколько неуверенно, глядя, как Папа сосредоточенно следит за повествованием.

– …Ну вот, майор меня и останавливает, – продолжил Петруха. – И спрашивает, почему я форму одежды нарушаю и почему у меня нет той штуки, которую матросы обычно на шее под бушлатом носят. А как «сопливчик» называется, начальник патруля вспомнить не мог. Ну, он и спросил меня, как эта штука называется, которой у меня нет, но которая у меня по уставу быть должна. Ну, я и объяснил… – не поднимая головы, тихо сказал Петруха.

Папа прервал его повествование:

– Зачитываю замечание от патруля: «Матрос, шел по улице… без кнехта на шее…»

Взрыв хохота потряс корабль. Некоторое время палуба содрогалась от приступов здорового смеха. Когда ребята немного поуспокоились, Папа обвел строгим взглядом ссутулившуюся фигуру Петрухи и отчетливо произнёс:

– Матрос Ничипоренко, за получение замечания от патруля, находясь в краткосрочном отпуске, объявляю вам 5 суток…

Папа сделал паузу. Экипаж замер, ожидая окончания приговора.

– …отпуска. За находчивость!

В первый раз за время построения Папа улыбнулся. Петруха поднял голову, и под одобрительный гул экипажа счастливая улыбка осветила его детское конопатое лицо.

Объявить – пять суток отпуска была одна из Папиных фирменных фишечек. И хотя с «пятью сутками» домой, конечно, не съездишь, но, глядишь, ещё «пол-отпуска» заработаешь, и тогда уже можно и в путь собираться…

Распустив экипаж, Папа пошел к себе в каюту переодеваться в рабочую форму одежды. Он любил вечерком надеть рабочую матросскую робу, нацепить берет с шитым офицерским крабом и пройтись по кораблю, в особенности по потаённым шхерам: проверить, всё ли в порядке в его обширном корабельном хозяйстве. Ну и доставалось потом офицерам, если недосмотрели, если допустили халтуру при приборке на закрепленном за ними участке. За залёт Папа карал строго. Тогда всем: и матросам, и офицерам доставалось по полной. Особенно все на корабле боялись его коронного наказания – «сто дней без берега». Если кому объявил, то всё – точка, обжалованью не подлежит. В течение ста дней бедолага даже шаг на берег сделать не сможет, даже чтоб мусор вынести.

И если карасям это ещё было туда сюда, они и так особо в город по увольнениям никуда не мотались, то для годков, многие из которых за время службы уже и зазнобами во Владивостоке обзавестись успели, – это было жестокое наказание. Матросы боялись этих «ста дней без берега», как огня. Папа, разумеется, это знал и без дела, направо, налево, этим наказанием не разбрасывался. Папа, вообще, без дела мало что делал, за это его и уважали. Добавлял, впрочем, авторитету и тот факт, что Командир был кандидат в мастера спорта по боксу.

В то время, как Папа начал свою проверку, на верхней палубе, под кормовой ракетной установкой, трое бритых наголо годков-осенников (дембелей осени 1985 года) решили покурить на свежем воздухе и потравить байки. На кораблях установлено строгое правило: когда корабль на ремонте, курить можно только на баке (носу), а когда корабль в море – только на юте (корме). А курить под ракетной установкой нельзя никогда и ни под каким предлогом. Но различных запретов на флоте было много, а годкам, по обыкновению, дела до них было мало.

Стоят годки, курят, поплевывая за борт, головами по сторонам крутят на случай прихвата. А то, глядишь, поймается какой-нибудь залётный карась-бедолага, тогда его можно будет и повоспитывать чуток для профилактики. Но всё вокруг тихо. Скучают годки.

И вдруг один из годков приметил: по другому борту движется невысокая фигурка в берете и матросской робе. Глаза бритоголового вспыхнули в потёмках. Карась, салага, без «добра» прошмыгнуть надумал!

– А ну, карасина, стой! – скомандовал годок.

Расправив могучие плечи, с ехидной улыбочкой, по блатному ловко перемещая хабарик из одного угла рта в другой, бритоголовый годок сделал несколько шагов навстречу вздрогнувшей от неожиданности тёмной фигурке:

– Тебе, салага, кто дал «добро» здесь шляться?!..

– А ну-ка, плыви сюда, тело! – Два других годка тоже поспешили присоединиться к воспитательной процедуре.

Папа от такого неожиданного «здрасте» и от вида надвигающихся на него грозных фигур с огоньками сигарет в зубах на секунду даже растерялся. Он не очень-то привык к подобного рода обращению. Но его растерянность продолжалась не больше секунды. Сообразив, в чем дело, он решил немного подыграть будущим страдальцам. Втянув голову в плечи и наклонив её так, чтобы не было видно шитого офицерского краба на берете, он жалобно промямлил:

– Да я, ребята, так… вас не заметил… добро пройти, ребята?

– Да ты, дух, чё, ващще оборзел?

– Раньше надо было «добро» спрашивать, салага!

– Фанеру к осмотру!

И прежде, чем Папа успел что-либо сообразить, плечистый годок сграбастал его за шиворот и со всей силы двинул ему кулаком в грудь. Раздался глухой звук удара. Папа крякнул от неожиданности и согнулся… Но тут же выпрямился и резко, по-боксерски, отмахнувшись, двинулся на годков:

– Твою мать! А ну иди сюда!

Годки шарахнулись назад. А тот, кто двинул Папе по ребрам, выпучил глаза и пошатнулся.

– Т-товарищ к-кмандир… – только и смог простонать он, но поперхнулся и осекся.

Папа открыл рот, чтобы обрушить на них весь ужас своего возмездия, но годки, не отдавая себе отчета в том, что делают, развернулись на месте и бросились бежать. Бежать с такой скоростью и с таким безрассудством, как могли бежать только люди, гонимые первобытным животным страхом.

– Стоять!!! – заорал Папа.

Но годки его уже не слышали – в ушах у них свистел ветер. Промчавшись мимо дежурного офицера на юте, они, обгоняя друг друга, куборем скатились по трапу на стенку. У бритоголовой троицы включился инстинкт самосохранения. В головах пульсировала одна единственная мысль – бежать. Бежать от Папы и от неминуемой расплаты.

Папа рванул за ними, но, овладев собой, остановился перед трапом:

– На корабль! Быстро!.. Это приказ!!!

Годки белели в темноте перекошенными от ужаса лицами, но не двигались с места. Прошла минута, другая…прежде, чем из темноты послышалось неуверенное заикание:

– Т-товарищ капитан п-первого р-р-ранга… я-а… м-мы…не знали…

Два карася на юте с плохо скрываемым удовольствием наблюдали за их душевными страданиями. А из темноты жалобно послышалось:

– Товарищ командир… вы же убьёте…

Папа немного подумал:

– Не убью. Даже «сто дней без берега» не дам. Поднимайтесь, поговорим…

Тройка беглецов, вежливо уступая друг другу дорогу, медленно, на полусогнутых, поплелась обратно на борт.

О чем Папа на юте говорил по душам с проштрафившимися годками, никто точно не знает. Но известно то, что Папа сдержал слово и «сто дней без берега» не объявил и не убил. Он их даже на кичу не отправил… Известно также то, что после этого разговора вся троица ходила по кораблю как шёлковая до самого дембеля…

Когда Петруха уходил с корабля на дембель – при оформлении дембельских документов выяснилось, что в его военном билете нет отметки о присяге! Матрос служил три года без присяги! То есть служил, будучи гражданским! Петруха был «сорокапятисуточник» попал на корабль, минуя учебку. А там, где он полтора месяца проходил ускоренную подготовку, когда всех молодых повели на присягу, он был в наряде, и про него попросту забыли! Он мог в любой момент свалить со службы домой, и никто не мог привлечь его за это к ответственности. Он ведь не говорил слова присяги: – «Пусть меня постигнет суровая кара Советского закона…» Чтобы соблюсти формальности, Петруха, стоя у флагштока, зачитал по книжке текст присяги, расписался в журнале и на следующий день сошел с корабля на дембель.

В конце того же 1985 года Командир Самофал-Папа перевёлся с нашего корабля на другое место службы; куда, называли опять-таки разное… Последнее, что я слышал: контр-адмирал Самофал А. А. служил начальником Дальневосточного регионального центра по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий.

Потомки легендарных комиссаров

Чем отличается командир от замполита? Командир говорит: «Делай, как Я!», а Замполит говорит: «Делай, как Я говорю!»

(Фольклор)

На корабле по обкатанной советской системе существовали две власти: строевая и партийная, вторая надзирала за первой. Строевые офицеры в большинстве своем работяги, профессионалы своего дела: они обеспечивали навигацию, связь, стрельбы, работу разнообразных частей и механизмов, на них держался корабль. Главный среди них – командир корабля.

Политические офицеры, в отличие от строевых, – люди труда умственного, то есть по определению руками ничего не делали. Всей их материальной части, только язык, карта да указка. Этот маленький недостаток политработники, однако, с гаком компенсировали служебным рвением и беззаветной преданностью политике партии и родного советского правительства. Задача политруков была надзирать за уровнем политической благонадежности экипажа

Почти на каждого строевого офицера, чтобы не расслаблялись, приходилось по одному такому политработнику. На нашем корабле главным среди этих столпов коммунизма местного масштаба был заместитель командира корабля по политической части – Большой Зам. В команде Большого Зама числились комсорг, пропагандист и «маленькие замы». Маленькие замы служили наместниками Большого в боевых частях, комсорг председательствовал на комсомольских собраниях, а вот чем занимался пропагандист, я сказать не могу, не знаю, да и он сам, по-моему, толком не разобрался. За всю свою службу я только однажды был вызван в каюту пропагандиста. Капитан-лейтенант вежливо встретил меня, усадил и задал пару вопросов:

– Хобби какое-нибудь у тебя на гражданке было, – в конце поинтересовался он.

– Старинные монеты собирал.

«Замкнут, индивидуалист, любит деньги», – записал пропагандист результат психологического анализа в свою в тетрадь…

Роль «маленьких замов» в жизни корабля была более заметна. Они прилежно собирали в своих сейфах компромат на всех «неблагонадежных элементов» во вверенных им боевых частях. Этим компроматом они с удовольствием делились и с Большим Замом, и с «особистом», который периодически наведывался к нам на корабль, а также с успехом использовали для вербовки своих стукачей-информаторов. Также, «маленькие замы» часто выступали в роли массовиков-затейников. Организовывали соревнования по домино или по перетягиванию каната. А, однажды, пока наш корабль стоял в «Дальзаводе», случилось и такое, что один замполит БЧ-7 даже повел матросов в соседнюю среднюю школу учиться танцевать менуэт.

Настоящей страстью Большого Зама были еженедельные субботние политзанятия. И были они его страстью совсем не потому, что Большой Зам по субботам особенно свято верил в идеалы коммунизма. Шел конец восьмидесятых, и уже мало кто из самих замполитов верил в эту идейную ахинею. Дело в том, что один раз в неделю, с утра и до обеда каждой субботы, когда весь экипаж корабля, разодетый в парадную форму рассаживался по кубрикам для проведения политзанятий, корабль замирал, и на нём наступало «Время Большого Зама». В это время он становился единоличным и полновластным хозяином корабля. Никто – ни матросы, ни офицеры, ни одна крыса – не могли без его разрешения сделать хоть один несанкционированный шаг.

В стране шло время горбачёвской «перестройки», а мы после вахт и недосыпов, с трудом преодолевая сон, послушно сидели в тесных и душных кубриках и, прея в парадной форме, слушали, как наши корабельные замполиты под зорким присмотром Большого Зама несут свой обязательный, политически выверенный бред. Их на это учили, они за это получали зарплату, и они делать кроме этого ничего не умели.

Мы сидели и, кивая проваливающимися в мимолетный сон, головами рисовали в наших конспектах «диаграммы сна». Я до сих пор помню, как с удивлением обнаружил, что каждая из выведенных мной на листе конспекта заглавных букв слова КПСС к концу политзанятий напоминала страшного волосатого паука с множеством тонких маленьких лапок. Шариковая ручка, рисовавшая очередную из этих лапок, съехала тогда у меня с листа бумаги, и я проснулся…

Единственной в СССР кузницей профессиональных кадров флотских политработников было Киевское высшее военно-морское политическое училище (Киевское ВВМПУ). Расположение вдали от моря не мешало ему, однако, готовить… (цитирую из официальной брошюры этого славного учебного заведения):

«…полноценных полпредов партии на флотах, проводящих большую партийно-политическую работу в экипажах и подразделениях по коммунистическому воспитанию личного состава».

«Выпускники этого училища находились на самом переднем крае борьбы за проведение в жизнь политики Коммунистической партии», и делали они своё дело … с подлинно партийной страстностью».

Это точно. Одно такое проявление партийной страстности на переднем крае борьбы, произошло на нашем корабле во время аварийной ситуации. В мачте, в одном из постов связи БЧ-7, произошло возгорание электропроводки. По аварийной тревоге аварийно-спасательная группа выстроилась, в узком задымленном проходе перед дверью, из-под которой вместе с дымом распространялся едкий запах горелой электроизоляции. Ребята стояли, как учили, в защитных костюмах и специальных шлемах с красными углекислотными огнетушителями ОУ-5, специально предназначенными для тушения горящей электропроводки.

Вдруг раздался шум. Расталкивая локтями ребят из аварийной команды на передний край борьбы с огнём, протискивался, белея парадной фуражкой, Большой Зам. Тяжело дыша и не видя перед собой ничего, кроме конечной цели, он рвался вперёд крепко сжимая пухлыми пальцами пенный щелочной огнетушитель. Ребята из аварийной команды оторопели – на боку огнетушителя, с которым замполит шел наперевес, как в штыковую атаку, четко виднелась надпись: «Не применять для тушения электросети, находящейся под напряжением!». Тушить водным раствором щелочи возгорание электропроводки – это всё равно, что писать на оголенный провод. Время на раздумье не оставалось. Чтобы поджарить себя и ребят, Большому Заму оставалось несколько шагов. Один из годков аварийно-спасательной команды среагировал инстинктивно и быстро. Глухой удар огнетушителем ОУ-5 пришелся Большому Заму четко в кокарду парадной фуражки. Замполит выронил своё орудие массового уничтожения, охнул и сел на палубу. Ребята оттеснили его, окружив плотным кольцом и в несколько минут справились с пожаром.

Прикрывая фуражкой с погнутой кокардой, здоровенную шишку на лбу, Большой Зам долго потом пытался определить своего обидчика. Не получилось. А один из строевых офицеров ему тогда посоветовал: «Ты бы вместо того, чтобы наказать бойца, лучше бы медаль ему дал: он же тебе жизнь спас…»

Не могу удержаться, чтобы не привести ещё несколько цитат из брошюры Киевского ВВМПУ:

«В отличие от других военно-морских училищ, кроме марксизма-ленинизма, в Киевском ВВМПУ обучали ещё марксистско-ленинской философии, истории КПСС, научному коммунизму, политической экономии, партийно-политической работе, военной педагогике и психологии».

«Выполняя указания XXVI съезда КПСС, требования и постановления ЦК КПСС», училище готовило «для славного Военно-Морского Флота настоящих бойцов партии, достойных бессмертной славы легендарных комиссаров».

Можно только представить себе, какой урон, неокрепшей психике молодого матроса, мог нанести один такой преданный «боец», прошедший горнила Киевского Военполита, вооруженный марксистско-ленинской, научно-коммунистической идеологией, вперемешку с передовыми методами психологической обработки!

Ну, что мне ещё можно добавить к этому яркому, красочному описанию, почти дословно цитирующему выдержки из официальных брошюр этого учебного заведения. Пожалуй, только ещё одну цитату:

«Десятки питомцев училища за успехи в службе награждены орденами и медалями СССР и РФ. Многим досрочно присвоены очередные воинские звания»…

Всё это тоже чистая правда. На флоте хорошо знали, что у этой своеобразной касты трутней, у которых «за все душа болит», но которые ни за что не отвечают, всегда были самые блестящие перспективы продвижения по службе. Если корабль успешно выполнял боевую задачу, то одновременно со строевыми командирами, непосредственно участвовавшими в выполнении задачи, замполиты тоже получали равнозначные по уровню правительственные награды.

Но, в семье не без урода! Попадались и среди политработников, выпадавшие из общей массы распределителей благ и вершителей судеб, отдельные нормальные люди. Но они у нас на корабле надолго не задерживались… К счастью, Российский Флот, как море, имеет способность самоочищаться, выбрасывать из себя на берег, всё лишнее и ненужное. В 1991 году институт «замполитов» в армии и на флоте упразднили за ненадобностью вместе с Главным политическим управлением Советской армии и Военно-Морского флота. Замполитов на флоте не стало, а корабли продолжают ходить в море и успешно выполнять поставленные задачи.

Page 6

Кто служил на флоте, тот в цирке не смеется.

(Правда)

Справка: Пиллерс: Одиночная, вертикальная стойка, поддерживающая палубное перекрытие судна.

Прохладным Владивостокским утром Большой Зам собрал экипаж на построение.

– Экипажу корабля построиться по сигналу «малый сбор» на юте! – пробасил динамик с крыши покосившейся деревянной будки-времянки, для солидности именуемой у нас на корабле «рубкой дежурного».

Экипаж выстроился по бортам. Ёжась от пронизывающего ветра, матросы стояли, переминаясь с ноги на ногу. На середину вышел Большой Зам:

– Товарищи матросы, я хочу представить вам нового замполита боевой части пять лейтенанта Тупченко. Он только что окончил Киевское Высшее Военно-Морское Политическое Училище, и мы рады принять его в нашу дружную фокинскую семью!

Бум! Бум! Мы вздрогнули от неожиданности. Отделившись от флагштока, с грохотом чеканя шаг по железной палубе, вдоль строя вышагивал незнакомый долговязый лейтенант. Бум! Бум! Барабанил он каблуками, оттягивая носок ботинка, как почетный караул у мавзолея. В строю переглянулись: на нашем корабле, стоявшем в ремонте последние шесть лет, офицеры ходили спокойно вразвалку, не то что шаг не чеканили, ноги еле поднимали, а тут – пятки выше головы задирает. Наверное, – орел…!

Сделав ещё шаг, лейтенант лихо развернулся на девяносто градусов лицом по направлению к центру площадки. Бум! Он впечатал каблук, оставляя след на ржавой палубе. Бум! Бум! Щелкнув каблуками, лейтенант замер как вкопанный в полуметре от опешившего Большого Зама.

– Товарищ капитан третьего ранга!!! Лейтенант Тупченко для прохождения службы прибыл!!! – проорал он, чуть не сдув с головы Большой Зама фуражку.

Большой Зам, зажмурясь, инстинктивно отклонился назад. После некоторого замешательства он поправил фуражку и, поведя бровями, поспешил свернуть церемонию представления. Он по-отечески похлопал молодого лейтенанта по плечу и пробубнил:

– Ну-ну, вы тут знакомьтесь, вникайте, повышайте… – и ретировался.

Так я первый раз увидел лейтенанта Тупченко. Новый маленький зам освоился быстро и шаг по ржавой палубе больше не печатал. Длинный, с оттопыренными ушами на вытянутой голове, он ходил по кораблю странной прыгающей походкой. «Тупой», – окрестили мы его. Кличка прижилась.

На следующий день после прибытия Тупой вместо офицерской кают-компании неожиданно появился на обеде в матросской столовой. Он подходил к матросам, знакомился, пытался завязать беседу. Говорил вкрадчиво, с еле заметным украинским говорком, заглядывал в глаза и заискивающе улыбался.

– Ребята, можно мне с вами покушать? – вежливо спросил он разрешения у матросов сесть рядом с ними за бак (стол).

Получив само собой разумеющееся «добро», Тупой присел на самый краешек. Бочковой подал ему миску. Лейтенант вежливо поблагодарил и с аппетитом, причмокивая, стал уплетать пресную перловку. Матросы переглянулись: это блюдо, которое с таким показным аппетитом, поглощал лейтенант, здесь называли «шрапнель» или «РБУ», в честь ракетно-бомбовой установки или из-за возможных последствий защитной реакции здорового организма. Как бы бедняге после такой лошадиной дозы не пришлось с непривычки потом в гальюне этой шрапнелью отстреливаться. Говорили, что был у нас один боец, который однажды попытался после «шрапнели» пропердеть Интернационал. Не получилось – слуха не было.

В перерывах между заглатыванием перловки Тупой, заглядывая в глаза соседям по баку, расспрашивал о жизни. Внимательно выслушивал стандартные ответы и доверительно пространно рассказывал о себе, хотя никто его об этом не спрашивал.

– Втирается в доверие, – простодушно поделился своим наблюдением один из сидевших рядом с ним матросов.

Тупой поперхнулся, но сделал вид, что не расслышал.

Толи потому, что его раскусили, толи потому, что эта игра в демократию ему надоела, а может офицерская хавка пришлась ему больше по душе, но с того дня лейтенанта в нашей столовой я больше не видел…

Цель жизни каждого маленького зама – прогнуться перед Большим. А самый верный способ прогнуться – прихват, то есть застать матросов с поличным за каким-нибудь неуставным делом: за занятием спортом с самодельными гантелями, за накалыванием татуировок, прослушиванием магнитофона, распитием чая или тройного одеколона…

В тот день мы сидели в носовой электростанции и как раз готовились заняться ещё одним из таких неуставных дел – жаркой картошки.

– Достал! – ввалился в помещение электростанции никогда не унывающий дизелист Халифаев. Торжествующе улыбаясь, он вывалил на стол свою добычу: пару кило картошки, полбуханки мягкого белого хлеба, десяток кусков сахара и здоровенный кусок сливочного масла, завернутый в плотную коричневую бумагу. – У земляков из хлеборезки разжился!

– Ну, класс! – обрадовался я. – Сковородка есть, плитку сейчас сварганим.

Халифаев был из Таджикистана. Его земляки держали хлеборезку, а следовательно, имели прямой доступ к хлебу, маслу и сахару. Через них можно было доставать и другие продукты. Уже месяц подряд нас пичкали одной пресной перловкой с запахом мяса. Картошка для личного состава, сваленная около камбуза в деревянный загон, обустроенный на палубе, закисла и частично подгнила. Матросы, стоящие в наряде по камбузу, поштучно вылавливали еще годные скользкие картофелины из сладковато пахнущей кучи. Выловленной картошки хватало разве что на суп с укропной эссенцией (вместо зелени), не разжуешься. А тут целый мешок настоящей негнилой картошки! Кадеты не обеднеют. Намечался пир, и каждому нашлось дело по подготовке. Коля Кондрашов неторопливо налаживал кипятильник, сделанный из спирали накаливания разобранного утюга. Будучи родом из небольшого рязанского села, Коля вообще всё всегда делал спокойно и основательно. Володя Селезнёв – Лом, получивший эту кличку за рост и недюжинную физическую силу, и два Андрюхи, Павлов и Тюрюханов, чистили картошку.

Тюрюханов и Павлов оба были аккуратисты, ходили всегда с иголочки и даже по характеру были похожи друг на друга. Только Тюрюханов был высокий, а Павлов – ему по грудь. Андрюха – меньший был родом из Чувашии и часто проводил время, болтаясь на турнике, растягивая позвоночник. Кто-то ему посоветовал, что это полезно для роста. Однажды два Андрюхи долго спорили про какого-то парня:

– Это сделал тот высокий! – кричал Павлов.

– Да какой высокий, там не было никакого высокого! – возражал Тюрюханов.

– Да я точно помню – высокий…

Потом оказалось, что это они про одного и того же парня спорили, только с разных точек зрения…

Я взялся устанавливать самодельную электроплитку, а Халифаев пошёл навешивать с наружной стороны входной двери в электростанцию здоровенный навесной замок. Это делалось для того, чтобы сбить с толку офицеров, сновавших по кораблю в поисках прихвата. Пусть думают, что в помещении никого нет.

Электростанция располагалась на второй палубе корабля, так сказать, на втором этаже, и попасть в неё можно было двумя способами: через «броняшку» основного входа, если спуститься по трапу из столовой в тамбур, и через менее известный офицерам запасной люк в подволоке (потолке) электростанции, который так же выходил в столовую. Халифаев повесил замок снаружи на основной вход, а сам вернулся к нам через запасной люк и тут же завязал его изнутри шкертиком (верёвкой): бережёного Бог бережёт.

Через час аромат жареной картошки наполнил электростанцию. Мы вшестером сидели вокруг сковородки и с наслаждением уплетали поджаристую, шипящую в масле жарянку, запивая её крепким душистым чаем. Корабельные крысы, взбудораженные необычным запахом, оживились. Одна из них, самая отчаянная, прошуршала по кабель-трассе прямо у нас над головами.

– Мы этих крыс теперь на запах можем приманивать. Со всего корабля сбегаются. Лови не хочу, – сказал я.

– Ну да, Большой Зам как раз недавно объявил, что для отпуска теперь не сто, а только пятьдесят надо, – задумчиво проговорил Халифаев, неторопливо провожая взглядом смелую крысу…

– Всё полегче, – прикинул Тюрюханов.

Мы согласно кивнули. Пятьдесят, конечно же, было легче, но ехать в отпуск за крыс мы всё равно не собирались, хотя никто из нас за всю службу в отпуске так и не был. Коля долил мне в кружку настоявшегося чая. Пир продолжался.

Вдруг интуиция, или какое-то другое чувство, обостренное жизнью на волоске от прихвата, заставили меня насторожиться. Я поднялся и на цыпочках подошёл к входной «броняшке». Длинная ручка двери медленно поднялась и опустилась, как будто кто-то хотел убедиться, что висячий замок с наружной стороны двери действительно не даст ей открыться. Я приложил ухо к «броняшке». Кто-то осторожно топтался с той стороны в тамбуре. Шаги прошуршали вверх по трапу и затихли. Я рванул обратно к ребятам:

– Атас! – прошептал я, приложив палец к губам. – Кто-то около броняшки скребется!

– Может, кто из своих? – с надеждой спросил Коля, неторопливо отхлебывая чай из побитой эмалированной кружки.

– Все свои дома сидят, только чужие шастают.

– Это точно. Свои знают: раз замок висит, значит, ребята не хотят, чтобы им мешали.

– Сейчас пока всё тихо. Но надо быть начеку, – заключил я.

Настроение у всех несколько подпортилось. Мы продолжили есть картошку и пить чай, настороженно прислушиваясь не возобновятся ли странные звуки с той стороны. Они, однако, не заставили себя долго ждать. Уже через несколько минут мы услышали осторожные шаги, а потом, странное, противное скрипение, как будто кто-то елозил гвоздём по стеклу.

Мы переглянулись. Надо было прояснить ситуацию. Я медленно поднялся по вертикальному трапу, ведущему к запасному люку, размотал шкертик на ручке и чуть приподнял тяжелую крышку. В столовой никого. Осторожно откинув крышку люка, я вылез наверх. Странные звуки доносилось из нижнего тамбура. Из столовой туда вёл вертикальный трап. На цыпочках, ступая тихо, как только можно, я подобрался к трапу и заглянул вниз… Там был лейтенант Тупченко. Он пилил замок. Высунув от усердия кончик языка и старательно сжимая в руке неудобное полотно ножовки, он суетливо елозил пилкой по массивной дужке навесного замка. Работа была не простая: дужка толстая, полотно то и дело соскальзывало. Но Тупой, предвкушая верный прихват, прислушиваясь и принюхиваясь, продолжал пилить, не замечая меня, то и дело стирая со лба капли трудового пота. Единственное, что огорчало его – это то, что Большой Зам не мог видеть и оценить по достоинству все его старания. Настоящему герою всегда нужен свидетель подвига.

Я знал, Халифаев навесил хороший замок. Тупому потребуется минут сорок, чтобы перепилить дужку. Не теряя времени, но особо и не суетясь, я спустился обратно в электростанцию.

– Ребята, прихват! Там Тупой! Пилит!

– Что пилит? Замок!? – не поверил своим ушам Лом.

– Ну!..

– Да он чё, вообще поехал!? Там же дужка с палец! – Лом оторопело выставил перед собой перепачканный маслом указательный палец.

Мы с уважением смотрели на палец Лома, по достоинству оценивая трудовой подвиг молодого лейтенанта.

– Во пидор! – как всегда лаконично заключил Коля Кондрашов.

Не торопясь, мы доели картошку, допили чай, вылили остатки заварки в трюма и рассовали всё нелегальное оборудование по многочисленным шхерам. Через пять минут от былого пиршества не осталось никаких следов кроме запаха. Все участники пиршества без суеты и лишнего шума выбрались наверх через запасной люк. Встречать Тупого по эту сторону броняшки остался один я. Остался не потому, что мне очень хотелось с ним повидаться: просто я был дежурным по электростанции и должен был находиться на своём боевом посту по вахтенному расписанию. Я огляделся. Кругом чистота и порядок. К боевому посту не придраться.

Оставшееся время я потратил на приведение самого себя в уставной вид. Я натянул поверх тельника голландку, надел нарукавную повязку дежурного, сменил домашние тапочки на рабочие ботинки – прогары, напялил головной убор – пилотку и для полноты натюрморта взял в руки устав, мол, изучаю во время дежурства. Закончив все приготовления, я продолжил ожидать лейтенанта Тупченко, по миллиметру преодолевавшего свое стальное препятствие. Минут через десять я расслышал, как он шепотом чертыхнулся за дверью, похоже, порезался. Мне даже захотелось ему помочь.

Я однако недооценил служебное рвение лейтенанта, жаждущего похвалы своего Большого начальника. Я думал, Тупому потребуется как минимум минут сорок, но он справился с поставленным перед собой заданием на восемь минут быстрее. Ровно через тридцать две минуты ерзание за дверью прекратилось, послышался звук падающего замка, «броняшка» распахнулась и в электростанцию торжествующе ворвался сверкающий глазами и каплями пота лейтенант Тупченко. Рот его раскрылся, чтобы крикнуть «Ага!», но я опередил его. Вытянувшись по стойке смирно, я проорал прямо в его раскрытый рот:

– Товарищ лейтенант, за время моего дежурства происшествий не произошло! Дежурный по носовой электростанции, старший матрос Федотов.

Тупой отшатнулся. Он заметался по электростанции, как шакал, принюхиваясь и отчаянно выискивая следы преступления. Я остался стоять на своём месте, прислушиваясь к мелкому топоту его офицерских ботинок. Запыхавшись, Тупой остановился наконец возле меня. У него ещё теплилась надежда. Он оглядывался по сторонам и жадно втягивал ноздрями ещё витающей в воздухе, еле уловимый аромат жареной картошки. Она должна быть здесь! Но вокруг всё было подозрительно чисто. Тупой задрал голову и тут его взгляд уперся в запасной люк, красным пятном зиявший прямо над его головой. Богатая гамма эмоций отразилась на его вытянувшемся лице. Тупой вдруг отчетливо осознал, что безымянные скромные свидетели его подвига всё-таки были, что они испарились через этот люк, под самым его носом, а его показательно кинули.

– Потеряли что-то, товарищ лейтенант? – невинно поинтересовался я. Лицо мое выражало искреннее участие, только глаза смеялись.

Тупой бросил на меня полный ненависти взгляд:

– Почему замок на электростанции!? – взвизгнул он.

– Не понимаю, товарищ лейтенант, о каком замке вы говорите?

– Снаружи! Навесной!

– А как же вы сюда вошли? Открыли? – простодушно спросил я.

Лейтенант понял что ловить здесь нечего, что всё: и тридцать две минуты ударного труда, и перепиленная дужка, и израненные пальцы… – всё-всё впустую. Лицо его вдруг перекосило, похоже, до Тупого окончательно дошло, какую шутку с ним сыграли. Не говоря больше ни слова, лейтенант вышел вон из электростанции, громко хлопнув «броняшкой» и с силой пнув об стенку исковерканный замок Халифаева.

Тупой отомстил мне через неделю. Наш корабль стоял на рейде. Мене первый раз за год дали на четыре часа увольнительную в город. Сказать просто, что мне очень хотелось сойти, с корабля – это не сказать ничего. Я уже не помнил, когда я последний раз покидал его железные недра. Мы выстроились по левому борту для проверки формы одежды перед увольнением. Проверял Тупой. Но я ещё на что-то надеялся.

– Товарищ матрос, у вас брюки плохо поглажены, – небрежно бросил лейтенант, проходя мимо.

Я бросился переглаживать. В душе понимал: бесполезно. Эти брюки, я и так с мылом гладил – о стрелки можно было порезаться. Но надежда умирает последней. Через пять минут я уже мчался обратно. На левом борту никого не было. А от корабля медленно отчаливал катер с матросами, идущими в увольнение. Покачиваясь на волнах, с катера на меня смотрел Тупой и улыбался…

Дело Тупого – прихватить нас с поличным за жаркой неуставной картошки осуществил другой лейтенант из штурманской боевой части. За лысую, как шар, вечно красную, потную маленькую голову этот персонаж получил от экипажа кличку, соответствующую женскому интимному органу, рифмующемуся со словом «литр». Клички на флоте давали метко, тут одного внешнего склизкого вида было мало. Возможно помогло ещё и то, что этот офицер, сам постоянно залетавший то за пьянку, то за неряшливый внешний вид, пытался заработать себе звёздочку, прихватывая других.

Как сейчас помню: этот Клитор ворвался к нам в электростанцию, учуяв запах жареной картошки из закрытого на висячий замок отделения дизель-генератора. Мы сидели и слушали музыку, хрипевшую из старенького кассетного магнитофона «Электроника 302» с логотипом московской Олимпиады-80 на корпусе. Это было настоящее сокровище, принесенное нам Халифаевым. У него было только две кассеты «МК»: одна с таджикской музыкой, а другая с блатной.

У Клитора разбежались глаза. Ему хотелось всё: и магнитофон, и картошку, и звёздочки на погоны! Это был мега прихват! Он метался из угла в угол, соображая, как бы ему объять необъятное: доложить дежурному офицеру, не дать нам возможности разбежаться, картошку захватить и, главное, магнитофон для своей каюты. Клитор клитором, а соображал, что если он хоть на минуту отлучится, то всё – поминай как звали.… Уйдем с концами. Вместе с картошкой и магнитофоном.

– Магнитофон сюда! – заорал возбужденный, Клитор, протягивая руку.

– На забирай, – спокойно ответил Халифаев.

Он встал и взял магнитофон за шнур. Песня «Таганка» оборвалась на полуслове. Халифаев, глядя прямо в глаза лейтенанта, медленно, как лассо, раскрутил магнитофон над головой. И прежде чем испуганный Клитор успел среагировать, Халифаев с треском шмякнул магнитофон об пиллерс прямо перед его носом. Пластиковые осколки брызгами разлетелись во все стороны…

Расстроенному Клитору досталась тогда только электроплитка с запахом. Пока он бился с Халифаевым за магнитофон, картошку частично съели, частично выкинули в трюма. Даже сковородку припрятали. А одна электроплитка с запахом, без картошки, на мега прихват уже не тянула.

Старпом долго потом допытывался, что да как, кто зачинщик, откуда запчасти для магнитофона, чья электроплитка… Мы, естественно, ничего не сказали. А зачем говорить? Что это изменит? Дальше Камчатки не пошлют. Тогда этот офицер запер нас четверых, меня, Халифаева, Андрюху Тюрюханова и Колю Кондрашова, в боевом посту связи, размером чуть больше телефонной будки. Если один из нас, поджав ноги, ложился на палубу, то остальные могли только стоять на одной ноге. Так мы и пробыли, запертые, в этом «шкафу» в полной темноте половину нашего первого настоящего морского похода, из Владивостока до Камчатки. Правда, в темноте мы сидели недолго. Будучи электриками, мы с Колей на ощупь быстро исправили ситуацию: включили аварийное освещение от аккумулятора. Коля, как-никак, был электриком слабого тока, и это было его хозяйство, а своё хозяйство он всегда изучал досконально. Мы сидели на палубе, поджав к груди колени, рассказывали друг другу истории, смеялись и ни о чем не жалели. И даже сейчас, когда я вспоминаю обалденный запах той хрустящей, жаренной в масле картошки, у меня слюнки текут.

Марш-бросок

Строевую песню пойте громче: чем громче поешь, тем лучше усваивается.

(Фольклор)

Чем меньше делает политработник, тем больше его труд похож на подвиг.

(Правда)

Ожидалось, что Горбачёв посетит Владивосток как раз ко дню Военно-Морского Флота. По такому случаю на наш корабль пришла срочная разнарядка: выделить отборную роту для принятия участия в военном параде. Большой Зам, пыхтя от усердия, лично взял на себя ответственность за строевую подготовку парадного расчёта. По его приказу несколько десятков матросов, и я в их числе, вторую неделю в перерывах между авралами отбиваем каблуки и глотаем пыль, чеканя шаг на стенке перед кораблём.

От такой муштры «караси», а по интересному совпадению, так на флоте называли не только молодых матросов, но и обыкновенные носки, сбивались и истирались до дыр за два дня таких строевых занятий. По вечерам мы усердно штопали дыры на пятках, но к концу недели «караси» съёживались до размеров следков и для штопки живого места уже не оставалось. Денег на покупку новых карасей не было, выдача очередных положенных по уставу четырёх пар ожидалась только через год… И летели во все концы страны письма к родителям: «пришлите хоть несколько пар носков… самых дешевых… Только главное, чтобы уставного, черного или тёмно-синего цвета …»

– Левой! Левой! Раз! Два! Три! – надрывается лейтенант Тупченко, по поручению Большого Зама муштрующий нас на стенке.

Сам Большой Зам, осунувшийся, с мешками под глазами, наблюдал за нами с борта корабля, как с трибуны мавзолея. Прошёл слух: он ожидает грузовики, которые должны отвезти нас на стадион, где контр-адмирал устроил очередной смотр – репетицию перед парадом. Этот стадион расположен километрах в десяти от нашей базы. Время шло, а грузовиков всё не было. Большой Зам уже последние двадцать минут нервно постукивал кулаком по леерам.

– Левой! Левой!

Стучат по асфальту матросские каблуки.

– За-пе-е-вай! – командует лейтенант.

Мы переглядываемся. Кто начнёт первый? С песней, как говорится, весело шагать или, по крайней мере, веселей, но «Песню механика», которую заставляет нас петь лейтенант Тупченко, сил никаких нет исполнять. Слова поперёк горла становятся…

– Запев-а-ай!!!

Тут паренёк слева от меня, не обращая внимания на потуги лейтенанта, затягивает – давно забытую родную и потому совершенно неуставную песню:

 Зелёною весной под старою соснойС любимою Ванюша прощается.Кольчугою звенит и нежно говоритНе плачь, не плачь,Маруся-красавица.  

Ребята встрепенулись. Их запылённые лица осветились улыбками.

– Маруся молчит и слёзы льёт!!! От грусти болит душа её!!! – громогласно подхватили тридцать здоровых глоток. Перед нашими глазами, как на киноэкране, замелькал в луче проектора эпизод из любимого фильма. Спины распрямились, шаг стал четче, каблуки так и впечатываются в раскалённый асфальт…

– Отставить песню! – растерявшийся лейтенант попытался перекричать строй, одновременно косясь на Большого Зама.

– Кап-кап-кап из ясных глаз Ма-а-а-руси!!! Капают слёзы на копьё!!! – гремит любимая песня.

Голосок «маленького» замполита потонул в гулком рокоте децибелов.

– Отст-а-а-а-вииить! – лейтенант срывается на визг – Отставить!!! – расставив в стороны руки, он отчаянно бросился перед строем и перекрыл дорогу.

– Кап!!! Кап! Кап… – наскакивая друг на друга, ребята останавились. Песня постепенно затухает.

Бледное лицо лейтенанта на глазах покрывается красными пятнами:

– Что за самодеятельность?! – запыхавшись хрипит он. – Давай нашу… строевую – «Песню механика»!

К строевой песне БЧ-5, так называемой «Песне механика», у лейтенанта Тупченко было своё особое, тёплое чувство, в какой-то степени, может быть, потому что Тупой сочинил её сам. И этот его, выстраданный в творческих муках, политически и идеологически выверенный продукт он всю последнюю неделю неутомимо вдалбливал нам в головы, с выражением зачитывая рукописный текст из своего замусоленного блокнотика.

Строй не торопился исполнять приказание. Язык, в буквальном смысле, не поворачивался.

– Запевай! – истошно заорал лейтенант.

Делать нечего. На флоте субординация и выслуга лет. И ребята нехотя, в разнобой начали выдавливать из себя слова:

 Там, где всюду бескозырка, ты механик на постуХодит-бродит наш корабль, граня волны за версту.Корабли уходят в море прямо к вражьим берегамТам, где мы под нашим флагом ходим смерть несём врагам…  

Тупой счастливо улыбнулся. Размахивая по-дирижерски руками, он, поглядывая украдкой на Большого Зама, шел вровень со строем, проговаривая губами текст и строго следя, чтобы кто-нибудь, не дай, Бог, не соврал слова:

– Ну вот! Совсем другое дело! Про бескозырку – наша песня… механика… А то Маруся какая-то… Левой! Левой! Раз! Два! Три!..

Ноют отбитые об асфальт пятки, кровоточат мозоли в дырявых карасях… «Ходит-бродит наш корабль…», – орём мы в двадцатый раз. Нет конца занятиям.

– Товарищ капитан третьего ранга, грузовики не подошли – докладывает лейтенант Большому Заму, вернувшемуся после десятиминутной отлучки.

Большой Зам хмурится: контр-адмирал ждёт. Не поймёт. До стадиона 10 километров хода. И тут Большой Зам принимает волевое решение. «Лично поведу!» – заявляет он, упиваясь решимостью своего голоса. Задирая вверх все три своих подбородка с таким видом, будто только что поднял батальон в атаку, Большой Зам, потряхивая жирком, решительно сбегает по трапу к нам на стенку.

– Слушай мою команду! – ревёт он, рукой отстраняя в сторону лейтенанта. – За мной, ша-а-а-гом… Ма-арш!!! – И повернувшись на каблуках, Большой Зам, подражая строевому шагу, неожиданно резво зашлёпал ботинками по стенке.

Мы, недоумевая, потянулись следом за политическим начальником. После двухчасовой муштры десять километров казались вечностью. К тому времени, как мы подошли наконец к стадиону, пыль толстым слоем налипла на промокшие от пота белые голландки и бескозырки. Набухший китель Большого Зама испускал густое пряное амбре пота и тройного одеколона. Смотр-репетиция уже подходил к концу. По кругу перед трибуной отбивали шаг несколько групп наших товарищей по несчастью. Большой Зам бросил нас с ходу в бой.

– На пра-во! – скомандовал он, лихо срезая угол с асфальтовой дороги через газон на круг стадиона.

Мы в спешке пытались подстроиться, стараясь идти хоть чуть-чуть в ногу.

– Левой!!! – взревел Замполит и шлёпнул ботинком по луже с такой силой, что все три его холёных подбородка вздрогнули и заколыхались.

На трибуне произошло замешательство. Контр-адмирал в явном недоумении наклонился к соседу по трибуне, дивясь этакому явлению Христа народу – нашей версии чеканного шага и тому, что ещё утром называлось парадной формой.

Поравнявшись с трибуной, Зам преобразился, подтянул живот, выпятил грудь и, вскинув пухлую руку к козырьку, рявкнул так, что контр адмирал на трибуне вздрогнул от неожиданности.

– Равнение на… трибуну!!! – Зам залихватски рывком повернул голову в сторону начальства. Сжатые вместе пальцы у козырька Зама от усердия выгнулись в обратную сторону.

Мы вслед за Замом повторили поворот головы.

– Рота стой! – скомандовал вдруг контр-адмирал.

Большой Зам замер от неожиданности как вкопанный, да так резко, что первый ряд строя, следовавшего за ним, налетел на него сзади.

– Вы откуда такие красивые взялись? – интересуется контр-адмирал.

– Тащ контр-адмирал!!! Парадная рота ракетного крейсера «Адмирал Фокин» для парадного смотра прибыла!!! – отрапортовал Зам.

– Почему опоздали?

– Машины не подошли, тащ контр-адмирал!

– А вы как добрались?

– Марш бросок!!! – рапортует Зам, ожидая кульминационной благодарности.

– Куда бросок? Зачем? – недоумевает контр-адмирал. – Мы уже закончили. Это ведь не последняя тренировка.

Но, видя полное замешательство Большого Зама и наши измученные лица, адмирал опомнился и, взяв под козырек, пробасил:

– Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу!!! – рявкнули мы, с трудом перекрикивая Большого Зама и чеканя шаг, пошли со стадиона в обратном направлении.

В день ВМФ, 27 Июля с утра прошел дождь, и асфальт был весь в мелких блестящих лужах. Начальство, само собой, посчитало такую ситуацию неприемлемой для глаз Генерального Секретаря. Была немедленно отдана соответствующая команда, и матросы в безукоризненно отутюженных белых голландках несколько часов ветошью (тряпками) сушили лужи на асфальте.

Сам парад удался на славу. В нём участвовало несколько тысяч человек и 20 кораблей тихоокеанской эскадры. Один десантный катер с открывающимся носом заделали под голову морского чудовища. Когда катер подошел к берегу, из него очень эффектно, на утеху высоких гостей вышли на берег Нептун и 33 богатыря. Я шел в составе парадной роты. Наша задача была красиво пройти и убраться восвояси. «Бум-бум», – бил барабан. В голове вертелось наставление мичмана: «Слушайте звук большого барабана и старайтесь попадать под него». Я старался и, повернув голову в сторону трибуны, до боли в пятках, что есть мочи, лупил левой ногой по асфальту на каждый удар барабана.

На трибуне сидел Горбачёв. Мне, однако, было не до него. Всё, о чем я тогда думал, было то, как удержать на голове набухшую от пота и дождя бескозырку. Она предательски подпрыгивала на моей голове и медленно, но верно сползала набок в такт дроби шагов. Пытаясь сбалансировать смещение головного убора, я постепенно наклонял голову в бок так, что к концу прохода моё правое ухо уже практически лежало на плече. Наконец мы вышли со стадиона, и была дана долгожданная команда: «Вольно!»

– Еле удержал! – выдохнул я, с простодушной наивностью обращаясь к шедшему рядом со мной полторашнику.

Мне почему-то вдруг показалось, что то общее значительное дело, которое мы только что успешно завершили, хотя бы на некоторое время стирало грани жесткой флотской иерархии. Полторашник посмотрел на меня и на мою бескозырку так, что я тут же избавился от всех иллюзий.

– Душара мутный, – сквозь зубы процедил он и, зло, усмехнувшись, многообещающе добавил – на корабле поговорим.

К моей радости, о своей угрозе полторашник забыл, а вот о том, что было бы, если бы я эту бескозырку тогда, на параде, действительно потерял: даже сейчас думать страшно. Очень надеюсь, что Горбачеву наш парад понравился. Мы все очень старались. Честно.

А этот злосчастный куплет про «ходит-бродит» я безуспешно пытаюсь забыть вот уже двадцать лет. Но служебное рвение молодого замполита по продвижению своего идеологического творчества в массы, похоже, сделало своё дело. Надежды, что в конце концов у меня получится забыть этот куплет, мало. А жаль, очень хотелось бы…

Page 7

Не надо мне в рапорте писать: Дорогому товарищу капитану 3-го ранга. Пишите просто: Пал Палычу.

(Большой Зам)

Большой Зам матросов за людей не считал, и матросы, в ответ, со свойственной им изобретательностью не упускали случая досадить своему политическому лидеру. Благо до дембеля время есть, а молодая здоровая фантазия неиссякаема. И один такой случай вскоре представился.

Однажды от вездесущего посыльного командира корабля стало известно, что у грозного Большого Зама Паши Сорокопута была одна маленькая слабость: он боялся крыс. Он их боялся в любом виде, даже мёртвых, но особенно Большой Зам боялся крыс живых. Этих серых шевелящих своими гладкими шелушистыми, как змеи, хвостами крыс он не просто боялся, он их боялся панически, до поросячьего визга. К его несчастью этих серых грызунов на стоящем в заводе крейсере шмыгало по кабель-трассам в превеликом множестве. А корабельные крысы – это порода особая. Заводские кошки почтительно обходили их стороной, а некоторые «экземпляры», достигали таких жирных и внушительных размеров, что сами, при желании, вполне могли бы за этими кошками охотиться.

Как только экипажу стало известно об этой маленькой слабости «любимого» Замполита, матросы тут же собрались на совет и стали разрабатывать план «диверсии». Вместе с Ромой, по кличке Краб, в этом мероприятии принимала участие легендарная, в корабельных масштабах, личность – Шура Тагнер, по кличке Танк.

Призывавшийся из Ульяновска плечистый здоровяк Шура поставил себя так, что даже будучи полторашником, пользовался авторитетом и статусом наравне с самыми крутыми годками. Но Танк никогда не издевался над полностью зависящими от него карасями и без дела ни разу никого не ударил. В отличие от Большого Зама, Шура считал тех, над кем у него была абсолютная власть, людьми, и относился к ним по-человечески. Он был Личность с большой буквы и, в отличие от Большого Зама, его уважали.

Разработка плана продолжалась около часа. После непрерывного «мозгового штурма», родился на свет легендарный план, получивший в корабельной истории кодовое название «Крысиный король». Для осуществления задуманного требовалось четыре вещи: хомут стальной – одна штука и крысы живые – три штуки. Хомут нашли быстро. С «крысами живыми» было сложнее. Во-первых, поймать их непросто. Во-вторых, практическую монополию на ловлю крыс держали узбеки. Главный среди узбеков-крысоловов был однопризывник Романа и Шуры – Хасан Мерзаев. Крысы, вернее, крысиные хвосты ценились у него на вес золота. Пойманных крыс Хасан тут же убивал, а отрубленные хвосты нес к медику в зачет своего «крысиного» отпуска. Добирал до сотни.

Но месть Большому Заму – дело святое, и Шура Танк вступил в переговоры с Хасаном. Договор предлагался простой: мы тебе, Хасан, три крысиных хвоста из своих заначек, а ты нам трёх живых крыс. Танк был личность уважаемая, но, когда дело касалось крысиных хвостов, Хасан превращался в кремень. Переговоры шли долго и трудно. Хасан был неумолим: «Живой, крыс сложно, слюшай. Дай сэмь.»

Сошлись на пяти хвостах. И Хасан пообещал в кратчайший срок выполнить заказ. У этого спецзаказа было два непременных условия: первое – крысы должны быть обязательно живыми и второе – это должны быть монстры!

С этого момента все имеющиеся на ракетном крейсере «Адмирал Фокин» крысоловки и все Хасановские караси (плюс сам Хасан) стали работать на выполнение спецзаказа. Танк и Краб безжалостно браковали приносимые узбеками «образцы». Наконец, к концу недели всё было готово. Хасан оказался мастером своего дела. В железном ящике метались и бились о стенки, оставляя вмятины, три отборных крысиных мутанта! Открывать этот ящик без страховки опасался даже бесстрашный Шура Танк.

Теперь оставалось ждать, чтобы Большой Зам ушел на кратковременный сход. И такой момент настал. Присланный от дежурного на юте карась сообщил, что Большой Зам на сходе и ожидается не раньше чем через три часа. Предстоял самый сложный в техническом отношении этап – концы хвостов трёх огроменных живых крыс требовалось скрепить вместе с помощью стального хомута. Намертво. Чтобы крысы не разбежались. Сказать, что это задача сверхсложная, значит, не сказать ничего. Крысы бились, визжали, вывертывались, кусались, рвались на свободу… Но через изнуряющие полтора часа борьбы Крысиный Король предстал во всём своём ужасающем великолепии! Скажу сразу, что трёхголовый монстр из детской сказки «Щелкунчик» при сравнении с корабельным Крысиным королём, как говорится, нервно курит в тамбуре!

Настал заключительный этап операции. Рвущееся в разные стороны исчадие ада положили в мешок и под прикрытием расставленных на стрёме карасей осторожно потащили по верхней палубе к главной цели операции – к приоткрытому иллюминатору отремонтированной каюты Большого Зама. Все на корабле знали, что иллюминатор Большого Зама всегда открыт на случай, если кому-то из стукачей понадобится сбросить какое-нибудь срочное донесение. Теперь кроме записок, Пашу в каюте будет ожидать и ещё и сюрприз.

Матросы засунули горловину мешка в иллюминатор и вытряхнули брыкающееся и визжащее «нечто» в каюту. Выдернув мешок, они тут же наглухо закрыли иллюминатор. И правильно, что они сделали это быстро. Карась присланный с юта, доложил, что Большой Зам вернулся на корабль и направляется к своей каюте. Годки спрятались около офицерского коридора и, затаив дыхание, ожидали развязки.

Посыльный командира корабля, как всегда, стоял на своём посту, в трёх метрах от двери каюты Большого Зама, и с ужасом думал, что будет, если Большой Зам не сразу зайдёт в каюту и оставит дверь хоть немного приоткрытой… Но, посыльному повезло. Торопившийся по делам Большой Зам влетел в каюту сразу и закрыл за собой дверь, прежде чем успел сообразить, что означают доносящиеся из-за двери стук и визгливое рычание…

Большой Зам пробыл в каюте наедине со своим необычным гостем двадцать, самых долгих секунд своей жизни. Все эти двадцать секунд посыльный в коридоре, холодея, прислушивался к возне стонам и толчкам в дверь, доносившимся из каюты Замполита. У него не было возможности точно понять, кто это конкретно бьётся головой в дверь каюты? – Большой Зам, который никак не может нащупать ручку двери, или крысиный трёхголовый монстр, так же как и он, рвущийся на свободу? Наверное было немного и того, и другого. На двадцать первой секунде дверь каюты распахнулась и из неё выпал Большой Зам. Он уже не мог кричать и только хрипел. Следом, пробежав по Большому Заму, вырвался, на свободу, частично перегрызший себе хвосты, взъерошенный и визжащий от боли и восторга Крысиный Король…

Всем было понятно, что исцарапанные переборки, всклокоченная кровать, растерзанный в клочья парадный китель, изорванные и разбросанные по полу служебные бумаги и предынфарктное состояние Большого Зама просто так не могло сойти зачинщикам с рук. Как водится, пошли, конечно, репрессии и сутки ареста, и зарубленные отпуска… Но это было уже неважно. А свое любимое слово «сынок» Большой Зам после этого инцидента стал произносить немного заикаясь на первой букве; получалось не очень по-отечески, с присвистом, что-то вроде «ссынок».

С неделю после происшествия Большой Зам держал иллюминатор плотно закрытым. Но существовать долгое время без почты от стукачей он не мог. Работа есть работа, и иллюминатор пришлось снова приоткрыть… А для подстраховки завести кота. Рыжий немного облезлый кот некоторое время, мяукая, охранял каюту Большого Зама, но потом куда-то пропал. Сбежал, наверное, от греха подальше мало ли, что у этих матросов ещё на уме – здоровье-то оно одно.

Крысиный отпуск

Если на корабле есть крысы, значит, он еще не тонет.

(Правда)

Справка: Корабельная крыса (лат. Rattus rattus) – млекопитающее рода крыс отряда грызунов. Взрослые особи имеют длину тела 15–22 см и массу 132–300 г. Чешуйчатый хвост густо покрыт волосами; обычно он длиннее тела, до 28,8 см (133 % длины тела). Самки приносят до 5 помётов в год (от 2 до 11 детёнышей). Продолжительность жизни в природе – всего год.

Стимул (лат. Stimulus) – Острый металлический наконечник на шесте, которым погоняют буйвола (быка) запряженного в повозку (короче, острая палка в задницу).

Не знаю, кто первым оказался на палубе первого корабля – матрос или крыса; но знаю, что крысы на кораблях – проблема извечная. Наш ракетный крейсер не исключение. И мы вынужденно делили с ними и хлеб, и кров. Они жили среди нас, шмыгали по кабель-трассам и благоустраивали свои уютные гнёздышки внутри шкафов корабельных приборов, предварительно выгрызая оттуда электроизоляцию и кабеля.

Шло время завтрака. Годки Рома-Краб, Шура-Танк и Хасан сидели за утренним чаем в кубрике. Хасан, подцепив ножом кусок масла, деловито намазывал его на ломоть свежевыпеченного корабельного хлеба.

– Эй, Хасан, смотри у тебя к маслу какая-то грязь прилипла – предостерег Рома.

Хасан сковырнул ногтем темное вкрапление и внимательно, прищурив один глаз рассмотрел его на свет.

– Нет, это не гряз. Это кавно, – успокоил Хасан и ловким щелчком прилепил к переборке маслянистое зернышко крысиного помёта.

Он с аппетитом откусил кусок своего бутерброда.

– Извини, брат, перепутал, – сказал Рома – Что естественно, конечно, то не безобразно, – он кинул в чай кусок сахара и, размешивая, добавил, – я вон тут на днях по этому поводу наблюдал картину маслом – штурм «крысоотбойников».

– Чего? – не понял Хасан.

– Ну «крысоотбойников». Круги такие металлические на швартовых, как гарда на рапире…

Вдумчивое выражение лица Хасана не изменилось.

– Блин. Ты чего не видел, что ли. Круглая штука такая, чтоб крысы по швартовым с берега на корабль не забрались. Короче. Я стою смотрю, а крысы по швартовым на корабль прут. О «крысоотбойники» лбами бьются, карабкаются. А перепрыгнуть не могут. Не получается. Они в воду падают, на стенку выбираются и по новой. А самые умные или уже напрыгавшиеся сидят, спрятавшись за мусорным ящиком, и за офицером вахты юта наблюдают, удобного момента ждут. Только тот отвернулся, так те по трапу. В лобовой штурм. Визжат, прямо у него между ног проскакивают.

– Совсем оборзел крыс, – Хасан раздражено стукнул по столу эмалированной кружкой. – После мой отпуск жечь его надо.

– Ты смотри эмаль на кружке не отбей. Развоевался. Чего говоришь надо?

– Зажигать крыса.

– Да, ты зверь, Хасан!

– Нет. Не зверь. У меня земляк с Ташкент на артиллерийский корабль служит. Способ знает. Крыс выгнать.

– Что за способ?

– Чтоб с корабль крыс выгнать, надо один штук крыс поймать. Железный клетка посадить, полить бензин и поджечь. Крыс тогда кричать будет. Тут нада громкий трансляций микрофон поставить. И всё. Другой крыс слышит, очень пугается и бежит.

– Не слабо! И что твой земляк так всех крыс и выгнал?

– Почти. Не успел совсем. Замполит обиделся.

– Не понял, а чего он обиделся-то?

– У них воскресенья все баня ушли. Дежурный офицер на стенка. Земляк взял один крыс в ящик и поджег. Микрофон поставил. А про замполит забыл. Тот каюта спал. Его крыс разбудил.

– Во даёт! И что замполит испугался?

– Нет, зачем испугался. Только Обиделся. И штаны пакакал.

– Нам бы тоже чего-нибудь такое нашему Большому Заму придумать, – утер выступившие слезы Танк, – чтоб он тоже в штаны обиделся.

– Да, неплохо бы, – вздохнул Рома, – Слушай, а говорили, что нам сюда какие-то суперсовременные ультразвуковые приборы завезут. Крыс выгонять. Чего-то их не видно.

– Жди, как же ультразвук. Хорошо хоть ядом травить перестали.

– Это точно. А то дохли по щелям, вонь, мама не горюй. Уж лучше они живые, кабеля грызут.

– Ну, не скажи, – Танк отхлебнул жидкий чай из белой эмалированной кружки, – вчера вон мы два часа разобраться пытались, почему в рефрижераторной камере подача фреона прекратилась. Потом «плафоны» (электрики) там из закрытой коробки пускателя электронасоса, крысу выковырнули. Она кабель сгрызла, внутрь через дырку забралась, а там на контактах зажарилась. Все перемкнула. Мы, когда потом из этой «рефрижераторки» на верхнюю палубу вылезли, свежего воздуха глотнули, то аж голова закружилась. Фреона там надышались. Ещё во рту такой фруктовый привкус…

– Это вам ещё повезло. Фреон штука коварная. Он без цвета, без запаха и тяжелее воздуха. Если утечка есть – он в низах и скапливается. А рефрижераторная как раз в самых низах. Вы могли там навечно остаться.

– Так в прошлом году на одном корабле так и было. Два электрика рефрижераторную ремонтировали и надышались. Их хватились, да уже поздно.

– Ну, я и говорю – повезло. Ну, ничего, сейчас Хасан со своей братией всех крыс за раз переловит. Как приказ про «крысиный отпуск» объявили, у них энтузиазм сразу поднялся, – ухмыльнулся Рома.

«Крысиный отпуск» – это было флотское нововведение. Если с крысиным пометом на масле, отцы-командиры ещё могли мириться, то с выгрызанием кабелей – уже нет. Это наносило непоправимый вред не только здоровью, но и подотчетной социалистической собственности! Крысам на флоте была объявлена война. А поскольку борьба с теми, кто наносит вред социалистической собственности – это дело политической важности, то командование флота поручило его флотским политработникам. Задача перед ними была поставлена следующим образом: повысить энтузиазм и мотивацию личного состава в борьбе с грызунами без всяких научно-технических изысков и материальных вливаний, при помощи исключительно подручных средств. Политработники с поставленной задачей справились блестяще. Новый эффективный способ был найден. На кораблях огласили соответствующий приказ командующего Тихоокеанским флотом: за поимку установленного количества крыс предоставлять краткосрочный отпуск на десять суток с выездом на родину! А конкретное количество необходимых для получения отпуска грызунов определялось отдельно по каждому кораблю. Например, на огромных тяжелых авианесущих крейсерах «Минск» и «Новороссийск», где крысиная проблема стояла не столь остро, отпуск представлялся всего за 25 крыс. На ракетном же крейсере «Адмирал Фокин», где в грызунах недостатка не было, норму задрали по максимуму – 100 штук.

А задачу регистрации хвостов поручили корабельному медику. Не зря же его в Медакадемии учили. Он вел строгий учет всех отрубленных крысиных отростков в хранящемся у него в сейфе специальном журнале. Ставил против соответствующей фамилии галочки, а сами хвосты выбрасывал в иллюминатор за борт.

У моряков появился стимул. Но поймать кустарным способом сто крыс, задача «архисложная» и к тому же, многие моряки просто не хотели мараться. Для славян такой отпуск вообще считался «западло»: как дома объяснишь, что приехал в «крысиный отпуск»? Откликнулись и весьма активно в основном узбеки. И крестным отцом узбекской крысиной мафии стал годок Хасан.

– Сто крыс много, слюшай, – сетовал Хасан, – трудно ловить.

– Хасан, а ты чего жалуешься? Все караси-узбеки на твой отпуск работают. Только и вижу, как ты хвосты к медику таскаешь.

– Э слюшай, этот караси оборзел уже. Мои хвосты ныкает, себе заначка оставляет. Поймать сложна.

– Да ладно, не гунди, Хасан. Каждый крутится, как может. Ты же сам медику один и тот же хвост по несколько раз сдаёшь. Ты до сих пор выброшенные хвосты под его иллюминатором сеткой ловишь?

– Не. Он, тогда нас заметил. Теперь он в журнал хвост пишет и иллюминатор не кидает, на верхний палуба идет. Там далеко бросает.

– Слушай, Хасан, а ты не думал, что вместо того чтобы ловить крыс, может их разводить. Подумай, сам – крысино-хвостовая ферма. Звучит. Тебе особо и ничего делать не надо. Поймай пару живых на развод, а потом только корми и хвосты стриги. А крыса и без хвоста размножаться может… – предложил вдруг Рома.

– Хароший идея, – почесал голову Хасан.

– Я тебе дам «хороший идея», – перебил его Танк. – А ты, Рома, думай, что предлагаешь. Он же шуток не понимает. Ты вот ляпнул, а потом сам рядом с крысиным зоопарком жить будешь.

Рома понял: сморозил глупость. Когда дело доходило до крыс, с Хасаном лучше было не шутить. Последние пол года он только о крысах и думал. Он поставил ловлю грызунов на поток. Каких только способов ловли он не выдумывал! Один из самых эффективных – «на петельку». Из тонкой стальной проволоки делалась петелька-удавка. Известно, что крысы ходили по проторенным дорожкам – кабель-трассам Петелька, около четырёх сантиметров в диаметре, подвешивалась над кабель-трассой, как раз на уровне головы бегущей крысы. Голова крысы пролезает, а туловище уже нет. Крыса существо тупое: она уперто бежит по кабель-трассе, залезает головой в петлю и продолжает движение вперёд, пока эта петля не затягивается, и крыса, срываясь с кабель-трассы, в ней повисает. Узбекам потом только и оставалось, что ходить и снимать эти «ёлочные игрушки».

– А ферма хороший идея бил, – Хасан на секунду призадумался. – Нет, не успеть, – с сожалением добавил он. – Хвост теперь нужен.

Рома с Танком переглянулись. Они уже давно пытались раскрутить Хасана, по случаю отпуска, на «проставу» лимонадом и пряниками на весь кубрик. Все знали, что ему из Ташкента регулярно увесистые денежные переводы приходят, значит «лавэ» у подзащитного имелось. Но он всегда увиливал от разговора. К тому же никто точно не знал, сколько ему осталось хвостов до своего «крысиного отпуска».

– Так ты, сколько хвостов уже сдал? До отпуска много осталось? – сменив тему с крысиной фермой, напрямую спросил Танк.

– Уже, наверное, и билеты купил? – поддержал Рома

– Э, с крыс сложно, слюшай, – уклончиво ответил Хасан и задумчиво добавил, – если бы тот три замовский крыс, когда «Крысиный корол» делал, у меня сегодня бил, завтра уже давно в отпуска ехал…

– Да что ты, брат! Уже девяносто семь насшибал! Всего три хвоста осталось?! – воскликнул Рома. – Ну дела. Такое дело надо отметить. Надо бы «проставиться»… На кубрик… Радость-то какая!.. Год труда ненапрасно – моряк Хасан в «крысиный отпуск» едет!

Хасан осекся. Понял, сболтнул лишнего. Роме пришлось сменить тактику:

– Ладно, брат, – он дружески хлопнул Хасана по плечу, – ты же бизнесмен…

Хасан моргнул обоими глазами.

– … В смысле, деловой человек… Тут дело не в «проставе». Я, брат, сделку предлагаю: я тебе сегодня же поставлю три первоклассных хвоста, а ты мне 10 рублей на общак. И всем хорошо! По рукам?

Рома прикинул, что при матросской месячной зарплате в семь рублей с хвостиком на десятку можно на весь кубрик неплохой стол накрыть.

– Дэсят! Ты что с ума! Дорого! Не. Я сам скора поймай, без деньги.

– Ну, смотри. Как знаешь…

Хасан поднялся и вышел из кубрика. Как только крысолов скрылся из виду, Рома наклонился к Танку:

– Шура, этот шанс упускать нельзя. Сам понимаешь. Три хвоста осталось. «Проставы» нам от него не дождаться. А на халяву отпускать не правильно. Надо бы развести. Есть тут одна идея…

– Ну, давай, не тяни.

– Короче, всё просто. Создаём на рынке хвостов искусственный дефицит. А потом по-дружески обмениваем «проставу» на недостающие экземпляры.

– Толково, – усмехнулся Танк. – Сейчас допьём чайку и я зашлю установку карасям: всех хасановских крыс вынимать, Хасану ничего не говорить.

– Иначе – кирдык.

– Это само собой. И дадим «добро» карасям, хвосты себе оставлять. На отпуск.

– Добро.

Так и сделали. Танк матрос авторитетный, спорить с ним и портить себе настроение и передние зубы никто и не пытался. С этого момента в хасановском крысином бизнесе начались проблемы. Караси один за другим приходили к Хасану пустые: «Извини, брат. Ушел крыс. Нэ сэзон.»

Дни шли за днями, а «крыс», как назло, не ловился. Хасан уже сам и крысоловки снаряжал, и петельки-ловушки над кабель-трассами пальчиком поправлял – безрезультатно. Пусто. «Нету крыса». И главное, по кораблю шмыгает, а не попадается. Может быть, действительно: не сезон.

Хасан мрачнел, как туча перед грозой. Через две недели стало видно, что клиент созрел для повторного разговора. По такому поводу, Рома «случайно» столкнулся с Хасаном один на один в коридоре. Он сделал вид, что хочет проскочить мимо, но Хасан остановил его за рукав:

– Слюшай, брат. Нет крыса. Нэ сэзон.

– Да, что ты. Беда-то какая… Ну держись.

Рома снова попытался пройти.

– Падажди, брат, – удерживал его за рукав Хасан. – Дай три хвоста. Я согласный.

Сделав над собой видимое усилие, Хасан протянул Роме смятую десятирублевую купюру. Рома посмотрел на Хасана с искренним сожалением и покачал головой:

– Извини, брат. Сейчас, 10 рублей при всём желании никак не смогу. Дефицит. Сам говоришь – не сезон. Сейчас другая цена: 25 рублей – хвост.

У Хасана отпала челюсть.

– Ты что, брат! Двадцать пят зимний тельник стоит! С ума! Дорого! Очень.

– Ну, извини, Хасан. По-другому никак не могу. Сложно сейчас.

– Э, нэ надо, слюшай. Сам поймаю!

– Ну, смотри, Хасан… Сам говоришь, не сезон…

Хасан ушел, но уже через три дня вернулся к Роме со встречным предложением. Сторговались на 50 рублях за набор из трёх хвостов. Тут же состоялась сделка и передача дефицитного товара. Хасан поехал в отпуск домой в Ташкент, а кубрик БЧ-5 устроил по этому поводу торжественный сабантуй. Лимонад лился рекой, пряники и печенье не считали, а сигарет «Стрела» накупили на год вперёд! И карасям с духами досталось.

Хасану предоставили отпуск на 10 суток, плюс 15 суток на дорогу в оба конца, поездом; Но Хасан доплатил и полетел самолётом, прибавив к отпуску сэкономленное на дороге время. Так что «крысиный отпуск» обошёлся ему недорого, всего: 4 крысы и 2 рубля за каждые сутки на родине. Практически даром.

Page 8

Моряк никогда не бывает пьян – его просто качает.

(Поговорка)

Беда лейтенанта Тупченко состояла в том, что он пришёлся не по нутру не только матросам, но и Большому Заму и тот, в конце концов, выхлопотал, чтобы Тупого перевели на другой корабль. На освободившееся место замполита БЧ-5 к нам пришёл капитан-лейтенант Севрюгин.

Невысокий жилистый со спокойным слегка прищуренным взглядом новый замполит на удивление оказался мужик ничего. Он не заискивал перед Большим Замом, не промышлял левыми прихватами, за что Большой Зам его недолюбливал, а матросы уважали. Особенно приглянулся он нам после случая с переездом.

Севрюгин с семьей переезжал из одной хлипкой однотипной пятиэтажки заснеженного военного городка в другую. Он взял меня и троих моих друзей: Колю Кондрашова, Марса и Халифаева, на берег, чтобы помочь ему с погрузкой вещей. За помощь он нам обещал торт. От торта мы, конечно, не отказались, но Севрюгин мог его и не предлагать. Главное, у нас была возможность выбраться с корабля. Мы просидели на этой железке два с половиной года, практически, безвылазно и теперь цеплялись за любую возможность увидеть хоть что-нибудь, что ещё существует в этом большом и недоступном для нас мире.

Родные писали мне в письмах, как мне повезло, что я служу на Дальнем Востоке, увижу Камчатскую долину гейзеров, неповторимую природу этого красивого края. Мне было сложно им объяснить, что я видел мир только с борта корабля. За три года службы на флоте у меня ни разу не было возможности даже банально искупаться. Какие уж там гейзеры…

Работа по погрузке нехитрых капитан-лейтенантских пожиток спорилась. Мы по двое заходили в квартиру, брали мебель и тащили на улицу в грузовую машину. Всё шло хорошо, но довольно буднично, и тут я, ради интереса, открыл дверцу серванта на кухне и… стало совсем хорошо. В глубине серванта на полке красовалась трехлитровая банка с шилом (спиртом)!

– Ребята, склад! – выпалил я, извлекая из серванта обнаруженное сокровище.

– Ну, Шура, у тебя нюх! – Халифаев от умиления готов был меня расцеловать.

– Не надо фамильярностей! – шутливо сказал я, отстраняя от себя небритую физиономию своего друга.

Мы, не торопясь разлили шило по найденным в серванте стопкам.

– Ну, за тех, кто в море!

– Это третий тост.

– Ну, тогда за нас! Будем!

Теперь после каждой ходки мы делали небольшой привал, хлопали по рюмашке и, уже повеселевшие, залихватски подхватывали новый предмет. У машины мы не задерживались, загрузили и обратно – работа кипела.

Севрюгин заметил неладное ходок через семь-восемь, когда мы с Колей Кондрашовым зигзагообразно тащили по лестнице здоровенный аквариум.

– Зам …рыбок…. любит… – глубокомысленно рассуждал Коля и икал.

Любитель рыбок в ужасе подскочил к нам, поддерживая критически накренившийся аквариум:

– Ребята, вам хватит!

Особо не возражая, мы вразнобой закивали головами.

После разоблачения, банка с шилом исчезла из серванта так же магически, как и появилась. Но нам было уже хорошо!

Погрузка закончилась, мы в блаженном состоянии топтались на заснеженной улице, ожидая нового зама. Вдруг видим: навстречу нам по дороге своей подпрыгивающей походкой шагает лейтенант Тупченко. Он что-то оживлённо говорил и размахивал руками. Наверное, вешал на уши лапшу двум сопровождавшим его матросам с его нового корабля, куда его недавно перевели, как учили в «Военполите», входил в доверие.

Поравнявшись с нами, Тупой слегка замедлил шаг и, не дождавшись нашего приветствия, показушно козырнул:

– Здравствуйте, ребята! – молодецки выпалил он, расплываясь в улыбке и дожидаясь ответного приветствия.

Не сказав ни слова, мы, как по команде, отвернулись. Наигранная улыбка сползла с лица лейтенанта. Оторопев, он прошел мимо, делая вид, что ничего не произошло. Он так бы и растаял в темноте, но тут один из сопровождавших его матросов громко и отчетливо заключил:

– Чего-то не любят вас, товарищ лейтенант.

Эти слова прозвучали в морозном воздухе, как оплеуха. Тупой резко, развернулся на месте. Снег брызнул из-под его каблуков. Расправив плечи, нахохлившись, он решительно двинулся к нам:

– Почему без старшего?! – наехал он, не найдя ничего более подходящего, чтобы придраться.

– Мы здесь с каплеем, – лениво ответил я, не желая расставаться со своим расслабленным настроением.

– Почему честь не отдаете?!

– Кому?

Тупой опешил:

– Да я вам…

Тут в разговор вмешался малость проветрившийся на морозе лаконичный Коля Кондрашов:

– А не пошел бы ты на х**, товарищ лейтенант?

У Тупого отпала челюсть. Он отступил на шаг назад, и секунду стоял, глотая ртом воздух, не находя, что ответить.

– Ты… Вам… Трое… Семь суток ареста! – заорал Тупой, подергивая левым глазом – Доложитесь дежурному офицеру! Я проверю!!!

Мы стояли полукругом вокруг лейтенанта и молча смотрели на его искаженное криком румяное лицо. Коля безразлично сплюнул.

Лейтенант замолк, потоптался на месте, развернулся и, уже не подпрыгивая, направился к ожидавшим его матросам. Они с интересом следили за всем происходящим. Им будет что рассказать по возвращении на корабль…

Вернувшись к себе на корабль, мы естественно никому ничего не доложили. А на следующий день к нам в кубрик спустился капитан-лейтенант Севрюгин:

– Ну, ребята, вы даёте! – покачал головой он, – А если бы вас Большой Зам прихватил… Всем бы влетело по полной… А за переезд спасибо.

Севрюгин улыбнулся и протянул нам перевязанную тонкой бумажной верёвкой коробку с вкуснейшим песочным тортом! Праздник жизни продолжался!

А в Тихом Океане я всё-таки один раз искупался, когда мне до дембеля оставалось меньше месяца. Я вдвоём с приятелем выносил с корабля мусор. Воспользовавшись случаем, мы сбежали в самоволку. На двадцать минут. Мы выбежали из части, добежали до берега, разделись догола и, изрезав ноги о ракушки, окунулись один раз в холодной солёной воде. Это мы так поставили галочку, а то спросят на гражданке, и как-то стыдно отвечать, что служа на Тихоокеанском флоте, так ни разу в Тихом океане и не искупался.

Стенгазета

Рисуйте где угодно, но только в центре.

(Указание офицера)

Однажды новый замполит БЧ-5 капитан-лейтенант Севрюгин вызвал меня, Марса и Теплова к себе в каюту.

– Тут, ребята, есть дело. Большой Зам приказал мне дембелей напрячь – на благое дело. У него есть идея насчет конкурса стенгазет. Он ее уже давно вынашивает. Каждая боевая часть должна выпустить стенгазету на злободневную тему: осудить курение на боевом посту, нарушение формы одежды… Ну, как обычно, сами знаете… Назовите ее «Звезда» или «Гудок», чтобы звучало…

– А «За нашу Советскую Родину» можно? – спросил я, подмигивая Марсу.

– Тоже хорошо, – похвалил Севрюгин, не уловив иронии. – Вот и потрудитесь с пользой для общества.

Мы переглянулись. Делать газету, вообще-то, было в лом, ну раз Большой Зам захотел конкурс, что же, будет ему конкурс. Получать канцелярские принадлежности для производства стенгазеты я пошел лично к Большому Заму. Он так хотел.

– Вы, годки, совсем оборзели, – произнес Большой Зам, вальяжно развалившись на стуле и подманивая меня к себе указательным пальцем, – общественно-полезной работы ни хрена не делаете. Вот и поднапрягитесь.

Довольный своей идеей Большой Зам расплылся в улыбке крокодила и торжественно вручил мне коробку цветных карандашей и здоровенный лист ватмана.

– А что писать-то?

– Не знаешь, о чем писать? Напишите две-три маленьких заметки. Про курение, нарушение формы одежды. Не хватает слов – нарисуй картинку. Здесь звезду, там якорь. Понятно?

– Так точно

– Ну вот и действуй. Только смотри, чтоб было остро и актуально. Про курение на боевых постах не забудь. Сделайте мне красиво.

Я согласно кивнул.

– Хорошо поработаете, может, в увольнение в город отпущу, – раздобрился Большой Зам.

– Постараемся, товарищ капитан третьего ранга!

Творить красивую острую и актуальную стенгазету мы устроились в носовой электростанции.

– Ты, Шура, у нас один рисовать умеешь – художником будешь, – определил Марс.

– Без проблем.

– Тёплый, а ты у нас мозгом будешь, материалы будешь подбирать.

– Ладно. А ты сам-то чего делать будешь? Прохлаждаться? – беззлобно спросил Теплов.

– Не, я стихи сочинять буду, – скромно произнес Марс.

Мы с Тепловым переглянулись. Ну, стихи, так стихи. Вот и ещё один талант раскрылся. Я расположился на животе на пайолах перед расстеленным листом ватмана:

– Как назовём то? «Гудок»?»…Или «Звезда»??… Про курево и форму одежды…

Ни у кого из нас эти варианты названий особого энтузиазма не вызвали. Броняшка в электростанцию распахнулась и к нам ввалился заиндевевший на морозе дизелист Сагалаков.

– Мужики, д-д-д-айте погреться! – его всего трясло от холода.

– Ты что, «долболедизмом» занимался?

Утвердительно тряся головой, Сагалаков протиснулся мимо нас и всем телом прижался к теплому кожуху турбогенератора, ещё не успевшему остыть после утренней прокрутки.

– Что, отпустили?

– Какой, на хрен, отпустили! – п-пять минут на поссать д-дали… С-с-уки! – жмурясь от боли, Сагалаков выставил перед собой красные от холода негнущиеся пальцы: – От-хо-о-дят…

– Кадеты, гады, вообще оборзели! Тебя уже почти неделю консервируют!

– П-пять дней… Мы т-там вдвоем с Гнутым на стенке л-лед долбим… От подъёма д-до отбоя… Отпускают т-только в гальюн и пожрать. Пожрал, поссал и обратно. Взяли моду, за любую ф-фигню – на стенку… К-карбышевым работать…

– Кадеты, сами, блин, в овчинных тулупах стоят, а вас в шинелях морозят! – посочувствовал Марс.

– Н-ну да. Её насквозь продувает… Да и всё остальное тоже… – посетовал Сагалаков. – Мы с Гнутым по очереди морозимся, он вчера ноги отморозил, а сегодня я – руки. С нами ещё один из БЧ-3 был, его сегодня что-то не видно… Мы сначала думали – отпустили, а н-нет, он, похоже, с воспалением лёгких свалился… Брр-р… Лепота! – начал немного отогреваться Сагалаков.

– Матросу Сагалакову прибыть на ют, в рубку дежурного по кораблю! – донеслась команда из репродуктора.

– Вызывает гад! – Сагалаков с сожалением оторвался от тёплого генератора и обреченно поплелся навстречу двадцатиградусному чилимскому морозу.

Мы посмотрели друг на друга, и нам вдруг стало отчётливо ясно, что «Гудком» или «Звездой» мы нашу газету уж точно не назовём.

– Я его пингвином изображу, – сказал я, выражая общее настроение. – Надо сделать, чтобы интересно было…

– Эти «Звёзды», «Рынды» и «Гудки» уже вот, где сидят»! – Марс выразительно провел ладонью поперёк горла.

– Три года одно и то же, курение, нарушение формы одежды, равнение на отличников боевой и политической подготовки… На эти газеты никто и внимания-то не обращает – тоска зелёная…

– Как назовём-то?

Мы снова переглянулись.

– Правду народу! – вдруг выпалил Марс.

– Чего-чего? – не поверил своим ушам Теплов.

– Назовём: «Правду народу»!

Я улыбнулся:

– Большой Зам охренеет, когда увидит!

– Ну, блин, вы даёте! – предвкушая реакцию Большого Зама, ухмыльнулся Теплов.

С названием было решено. Большими красными буквами, подражая шрифту газеты «Правда», я вывел жирный заголовок: «ПРАВДУ НАРОДУ!» Получилось торжественно и красиво. В левом верхнем углу я изобразил развивающийся на юте военно-морской флаг, сугробы снега, а рядом пингвина, который тормошит другого заиндевевшего пингвина, в надвинутой на уши матросской бескозырке; второй пингвин, изображая Сагалакова, долбил ломом лёд. Надпись под рисунком гласила: «Гляди-ка! Ещё тепленький!» – Остро и актуально, как Большой Зам и просил.

– Что ещё?

– Давай про старпома. Завёл моду: за каждую ерунду экипаж строить. День, ночь – по барабану. Позавчера вон плафон из правого тамбура то ли разбили, то ли спёрли, так старпом экипаж строил до двух часов ночи, каждые пятнадцать минут: плафон искал. А мне в три на дежурство… Всего час из-за него спал! – посетовал Теплов.

…В средине листа ватмана я нарисовал окурок, затушенный на красной пусковой кнопке, рядом орущую рожу старпома, а вдали, на горизонте, подымающийся ядерный гриб. Надпись под рисунком придумал Теплов:

Старпом: Кто затушил хабарик на пусковой кнопке?

Молчание.

Старпом: Кто затушил хабарик на пусковой кнопке?

Молчание.

Старпом: Да, чёрт с ней, с Америкой. Должен же быть порядок на корабле!!!

Мне самому рисунок понравился, и старпом похожий получился.

– Теперь что?

– Про телевизор, – предложил Марс. – Офицеры сами по телеку, что хотят смотрят, а нам только программу «Время» разрешают! – Марс аж раскраснелся от возмущения: – Раньше, если прихватят, когда мы что другое смотрим, то переходной трансформатор сопрут или предохранители из телевизора вытащат, а с тех пор, как ты, Шура, трансформатор к палубе приварил, то им облом вышел. Вот вчера программу «Взгляд» хотели посмотреть, так Школа целый телевизор уволок, скотина!

Я улыбнулся, вспомнив, как каплей Школа чуть не надорвался, пытаясь сдвинуть с места трансформатор, который я накануне приварил к палубе. С виду он напоминал маленький бочонок из-под пива. Я его на складе отыскал. Питание по кораблю 120 вольт, а для телевизора нужно 220. Те маленькие стандартные пластмассовые трансформаторы, что мы раньше использовали, офицеры в своих карманах уносили. А с этим бочонком Школа обломился. Но тоже не растерялся и вместо трансформатора унёс телевизор.

По предложению Марса, я изобразил каплея Школу с иксообразно сведенными ногами, сгибающегося под тяжестью телевизора, а поэт Марс разродился по этому поводу своей первой в жизни поэмой:

 Вся бригада смотрит «Взгляд»,А на «Фокине» бардак!Быть такому не моги.Телевизор – унеси!  

Не знаю, как это у Марса вышло с ямбом или хореем, но смысл, по-моему, бил в цель. Дело спорилось. Для вида, внизу газеты мы добавили несколько небольших стандартных рисунков про курение и форму одежды. Вскоре все было готово.

Не показывая газету для предварительно просмотра Севрюгину, мы вывесили её на всеобщее обозрение в столовой команды. Результат превзошел все ожидания. Слух про газету молниеносно распространился по кораблю. Посмотреть на неё собрался весь экипаж. Возгласы одобрения и хохот наполнили помещение. Народ отрывался так, как давно уже не отрывался ни от одной стенгазеты. Больше всего ребятам понравились старпом и пингвины. Это первое на нашем корабле веяние надвигающейся Перестройки и Гласности провисело на переборке ракетного крейсера «Адмирал Фокин» двадцать долгих минут.

На двадцать первой минуте через хохочущую толпу к газете пробрался оповещенный стукачами Большой Зам. Народ расступался перед ним, как мальки перед акулой. Подойдя вплотную к газете, он некоторое время, близоруко щурясь, всматривался в нее, пытаясь разобраться: при чём тут пингвины и ядерный взрыв? Наконец до него дошло. Его заплывшая жиром физиономия перекосилась. Издав сдавленное рычание, он бросился на газету, как Матросов на амбразуру. Резким движением он сорвал со стены наше творение. Испепеляя глазами выведенные красным карандашом в правом нижнем углу газеты, фамилии членов нашей мятежной редколлегии, он устремился в ПЭЖ к телефону. Через минуту из репродуктора неслось:

– Замполиту БЧ-5, старшему матросу Федотову, матросу Сатретдинову, старшине второй статьи Теплову прибыть в каюту заместителя командира корабля по политической части!

Начались репрессии. Зам аккуратно сложил газету, подшил к моему персональному делу и убрал к себе в сейф: на всякий случай. Севрюгин получил выговор, а мы втроём, вместо увольнения в город, пошли долбить лёд вместе с Гнутовым и Сагалаковым.

Через три дня меня вызвал к себе в каюту старпом.

– Разрешите войти, товарищ капитан третьего ранга! – отрапортовал я.

– Проходи, Федотов, – миролюбиво пригласил старпом.

Разложив перед собой нашу газету, старпом некоторое время критично всматривался в своё изображение. Потом он повернулся ко мне:

– Ты что думаешь, Федотов, я на тебя за карикатуру, за критику зло держу? Нет, Федотов. Сейчас перестройка, я не против критики. Критика это хорошо. Критикуйте. Но это не гражданка – флот! Так что перед тем, как критиковать, подойди ко мне и спроси, «что» критиковать и «как».

Приборщик

– Почему у вас начштаба зовут Бамбуком?

– Потому что деревянный и растет быстро.

(Фольклор)

Справка: Стрингер (англ. stringer, от string – привязывать, скреплять) – продольный элемент конструкции корпуса (каркаса) судна. Обычно выполняется в виде деревянного или металлического плоского бруса.

По кораблю прошла информация – привезли посылки. Весь крейсер пришел в движение, как растревоженный палкой муравейник. «Нижеперечисленному личному составу корабля построиться около рубки дежурного для выдачи посылок! Матрос Умаров, старший матрос Федотов, матрос Теплов, матрос…» – раздалось из репродуктора.

С мачт, из машинных отделений, из всех выходов к рубке дежурного потянулись ручейки взбудораженных матросов. Услышав свою фамилию, я тоже поспешил к рубке дежурного. Когда я пробился к рубке, вокруг неё уже толпился народ. Прямо перед входом в ожидании своих посылок обречённо стояли счастливчики-караси. Вокруг них дежурили взбудораженные годки. Для годков день выдачи посылок всегда праздник: они первыми собирались возле рубки, чутко прислушивались к объявленным именам, отмечали про себя «своих» карасей и тут же выцепляли их из общей толпы, ожидавшей выдачи посылок. Карасей из каждой боевой части караулили свои годки. За годками, чуть поодаль, вторым кругом оцепления, в надежде на то, что и им тоже что-нибудь перепадёт, барражировали остальные члены экипажа.

В рубке дежурного на стуле восседал Большой Зам, он готовился к досмотру присланного добра. У его ног посреди горы разнообразных бандеролей и посылок копошился на корточках корабельный почтальон – главный корабельный старшина Крапов. Прилизанный, улыбающийся неровными золотыми зубами Крапов был любимцем Большого Зама и по совместительству приборщиком его каюты. А это был знак высочайшего доверия: он допускался в святая святых. Наряду с обязанностями приборщика Крапов получил ещё две самых блатных должности на корабле – фотограф и почтальон! Ещё бы! Ведь к почтальонству прилагалась возможность каждый день без сопровождающего ездить в город за почтой, а к должности фотографа – единственный на корабле легальный фотоаппарат «Зенит» и … своя отдельная каюта-фотолаборатория. Чтобы по достоинству оценить то, чем одарил Большой Зам своего любимца, нужно пожить три года в кубрике на шестьдесят человек, без схода на берег и без возможности хоть иногда уединяться куда-нибудь подальше от толпы, годковщины и «махачей»-мордобоев. Остальным смертным на корабле даже о малой доле этой роскоши и мечтать не приходилось. А Крапов получил всё и сразу. Но и этого оказалось мало. Большой Зам пробил своему приборщику звание главного корабельного старшины и зарплату под тридцать рублей в месяц, в четыре раза превышавшую наши семь целковых. Большой Зам дал бы ему звание и повыше, но выше звания для матросов-срочников на флоте просто не было. А под Новый год Большой Зам сделал приборщика своей каюты Крапова коммунистом…

Народ нетерпеливо гудел вокруг рубки дежурного. Большой Зам посмотрел на часы и дал Крапову отмашку: выдача посылок началась. Карась Умаров, подталкиваемый годками, первый неуверенно выступил перед Большим Замом.

– Умаров…Умаров… Ага, вот! – сидя на корточках, Крапов выбрал из кучи посылок нужную, отработанным движением перочинного ножа вскрыл её и передал для досмотра своему покровителю.

– Так, посмотрим, что тебе прислали из жаркого Узбекистана… – Большой Зам запустил руки внутрь посылки, разгребая мясистыми пальцами в стороны письма родных, конфеты и пряники. – Не положено, – он выловил из глубины посылки магнитофонную кассету, с недовольством отмечая, что, судя по этикетке, кассета бесполезная, с какой-то узбекской музыкой. – Выдавай! – бросил он сидящему подле его ног Крапову, перекладывая неположенную кассету в свой специально подготовленный мешок.

Крапов, как бы ненароком, запустил руку внутрь посылки и, особо не таясь, выудил оттуда пригоршню конфет и сухофруктов. Он деловито переложил выуженное добро в свой пакет, отдельный от мешка Большого Зама. Большой Зам сделал вид, что не заметил.

– На, держи! Следующий! – сказал Крапов, отдавая карасю слегка полегчавшую посылку.

Годки оттащили свою первую жертву подальше от рубки и глаз Большого Зама.

– О, братан, ну, что, получил нашу посылку?… Ну, тебе подвалило!.. Что мамка-то прислала – конфеты, блин, пряники!.. О, шоколад! Клёво! Да, забудь ты про кассету, зёма… Пойдём. Мы поможем поделить!

На несколько минут карась стал лучшим другом годков. Его бережно подхватили в охапку и, охраняя от годков из других боевых частей, как дорогого гостя, под руки повели в кубрик. В кубрике делили по справедливости. Карась получал почти столько же, что и каждый из годков. Строго следили за тем, чтобы карася совсем не обожрали. Западло. Только очень редко случалось, что в суматохе вокруг посылки про карася случайно забывали и тому оставались лишь пара конфет и письмо из дома. Покончив с одной жертвой, годки снова выходили на охоту.

– Следующий!

Подошла моя очередь. Крапов распечатал потрепанную посылочную коробку и передал замполиту. Большой Зам с интересом запустил в неё свои руки. Какое-то время он сопел, старательно вороша содержимое.

– Оп-ля! – Он выудил из посылки пачку душистого индийского чая со слоном. Довольно улыбнувшись и по достоинству оценив витающий аромат, он переместил мой чай в свой, уже порядком растолстевший мешок:

– Не положено!

Досмотр продолжался.

– Неплохо! – Из глубины моей посылки показалась банка с дефицитным бразильским кофе.

«Растворимый»: отметил я про себя. По правилам, можно. Должен пропустить.

Но Большой Зам не торопился. Он вертел в руках банку, рассматривая её на свет. Кофе-то уж больно хорош. Наконец он раскрыл рот…

– Не по…

– Товарищ капитан третьего ранга, растворимый кофе правила не запрещают, – упредил я его на полуслове.

Физиономия Большого Зама сморщилась от досады. Он и сам отлично знал, что растворимый кофе правила действительно почему-то не запрещали. И какого хрена не запрещали? Теперь просто так забрать нельзя. Кто её знает, эту матросню, напишут рапорт начальству, разбирайся потом. Геморрой.

– Когда кофе захочу – тебя вызову. Занесёшь. Понял? – Большой Зам с досадой бросил банку кофе обратно в мою посылочную коробку.

Я молча кивнул, думая про себя: «Хрен тебе жирный, сегодня же с ребятами разопьём.» Большой Зам и сам понимал – пропал кофе.

– Выдавай! – с досадой кинул он почтальону.

Крапов сигнал принял и, запустив свои грабли ко мне в посылку, облегчил её на горсть конфет и банку сгущёнки. Большой Зам в это время внимательно изучал грязное пятно на переборке.

– Рожи отожрали, в иллюминатор не пролезают! – кинул я, вполголоса, в сторону почтальона и его начальника, отойдя от рубки на безопасное расстояние.

– Ну, их к черту, Шура. Козлы они и есть козлы, – успокаивали меня друзья: – Пошли!

К тому времени я отслужил на корабле полтора года, а для годков забрать посылку у «полторашника было не так-то просто. Да тут ещё друзья-однопризывники вокруг. Годки с досадой провожали меня и мою посылку глазами. Им оставалось только ждать более лёгкой добычи.

На следующий день у нас на корабле случилось ЧП!

– Экипажу корабля построиться по сигналу «большой сбор» на юте!!! – неслись из репродуктора крики Большого Зама.

Экипаж выстроился по левому и правому борту. Большой Зам нервно вышагивал туда-сюда посередине площадки, ожидая, когда все офицеры доложатся о наличии личного состава. Рядом с ним, белый как мел, стоял главный корабельный старшина Крапов.

– Среди нас вор!!! – с пеной у рта заорал Большой Зам. – У корабельного фотографа украли фотоаппарат «Зенит»! Это позор!!! Вор у нас на корабле! Пока не найдём, будем строиться через каждые пятнадцать минут! На поиски фотоаппарата – разойдись!!!

Начался «Большой Шмон». Экипаж строили через каждые пятнадцать минут, проверяли наличие людей, спрашивали о результатах поиска, снова распускали и снова строили. Это продолжалось два дня, но фотоаппарат как в воду канул. На третий день, когда все попытки найти фотоаппарат не увенчались успехом, весь экипаж согнали на берег. На корабль по трапу поднялся Большой Зам, и он по одному запустил туда одних офицеров. Пока матросы ждали на берегу, кадеты шмонали корабль. Они рылись в вещах, под матрасами, в рундуках, под пайолами, в трюмах. За этот день у экипажа было конфисковано или просто пропало множество неуставных вещей, многие из которых собирались и готовились годами. Среди пропавших вещей значились фотоальбомы, с добытыми с большим трудом флотскими фотографиями, магнитофон, кипятильники, электроплитки, машинки для наколки татуировок… Нашли и конфисковали ещё множество других неуставных вещей, которые как-то скрашивали наш однообразный казённый быт… Не нашли только пропавший фотоаппарат Крапова.

На четвертый день серый от злости и бессонных ночей Большой Зам остановил поиски и построил экипаж.

– На наш корабль пал несмываемый позор! – хрипел он: – Вор – трус, он прячется среди вас! А вы, трусы, его покрываете! Позор!

Слово «позор» мы слышали за эти дни много раз. Измученный бессонными днями и ночами поиска экипаж уже ни на что не реагировал и, понуро опустив головы, молчал.

– Чтобы хоть как-то расплатиться за этот позор, – продолжал орать Большой Зам, – со всего рядового состава экипажа!.. со следующей зарплаты!.. с каждого!.. будет удержана!.. часть стоимости фотоаппарата!

Нам это было не впервой. С нашей мизерной зарплаты удерживали за всё: за потерянные бушлаты, за комсомольские взносы, за всякую прочую хрень, давай, удержи ещё и за фотоаппарат. Большой Зам удержал. В тот месяц после всех вычетов я получил на руки пять рублей десять копеек. Хватило на чай, одеколон и пару пачек печенья…

– Хорошо ещё, что я не курю, – размышлял я, сидя в носовой электростанции и делясь своими наблюдениями с Олегом Кротовым, – на сигареты не надо тратиться…

– Хорошо тебе, – Олег тяжело вздохнул, ища, не завалялся ли где годный к повторному употреблению «хабарик».

«Броняшка» открылась, и в электростанцию вошли хохол Лёха Соленко и золотозубый фотограф Крапов. Леха был неплохой парень, он был из БЧ-5, отслужил на год больше меня. Он завёл знакомство с Краповым в основном из-за фотолаборатории: ему ведь надо было готовить дембельский фотоальбом. Они вдвоём прошли в угол электростанции, покосившись на нас, подняли пайолы и, к нашему удивлению, полезли в трюма. Минут десять они там копошились, затем вылезли и некоторое время шептались, бросая на нас косые взгляды. Наконец Лёха оценивающе посмотрел на нас и как бы ненароком спросил:

– Ребята, вы тут ничего не находили?

Мы недоуменно покачали головами

– Точно? – испытующе переспросил Лёха. Крапов делал вид, что рассматривает носок своего ботинка, украдкой поглядывая на нас из-за плеча своего приятеля.

– Не, ничего. А что? Потеряли что-нибудь? – недоуменно спросил я.

– Да так. Забудь, – Леха и Крапов переглянулись и вышли из электростанции.

Через неделю Андрюха Тюрюханов, лазая по трюмам, наткнулся на залитый водой и мазутом фотоаппарат:

– Гляди-ка, это тот, что Халифаев потерял пару месяцев назад, – с удивлением сказал он, – жалко: испорчен… Только объектив ещё сгодится. Вот Халифаев расстроится…

Однако Халифаев не расстроился.

– Ребята, так это же не мой, – сказал он, вертя в руках найденный фотоаппарат, – у меня говно был – «Смена», а этот крутой – «Зенит»…

Мы переглянулись. Всё связывалось воедино: Соленко с Краповым – трюма – фотоаппарат!

– Вот пидор, а! – выругались мы почти одновременно.

«Заложить» Крапова кадетам было можно, но не по правилам, главное не хотелось подставлять Леху Соленко: парень он был хороший, и закладывать его было уж точно западло. Но слухи поползли по кораблю. Последние два месяца до дембеля Крапов почти не вылезал из своей каморки. Когда он сошёл с корабля, провожать своего приборщика до аэропорта вызвался лично Большой Зам. А ещё через месяц в столовой команды состоялось общее собрание экипажа. После того, как Большой Зам и старпом толкнули свои речи про повышение уровня боевой и политической подготовки, наступил черёд вопросов и ответов. Первым задал свой вопрос Лом.

– Когда экипажу вернут деньги за фотоаппарат, который украл главный корабельный старшина Крапов?

Замполит поморщился, как от зубной боли. Эти слухи были для Большого Зама не в новинку, они ползали по кораблю давно, он им не верил, а скорее всего, не хотел верить. Обвинение против Крапова било по нему самому… Всё равно никто ничего не докажет.

– Сядьте, товарищ старшина. Хватит плодить сплетни! Я приказываю закрыть эту тему раз и навсегда! Во-первых, нет аб-со-лют-но ни-ка-ких доказательств вины главного корабельного старшины Крапова, во вторых…

– У меня есть доказательства! – мой голос прозвучал, как гром среди ясного неба.

Большой Зам застыл с раскрытым на полуслове ртом. Наступила немая пауза. Все глаза уставились на меня.

– Какие доказательства? – придя в себя, прервал всеобщее замешательство старпом.

Ребята вокруг даже привстали, стараясь не пропустить ни одного слова. Придя в себя Большой Зам попытался замять эту тему.

– Федотов, хватит! Садитесь. У меня в каюте поговорим…

Но старпом нетерпеливо перебил его:

– Какие доказательства? Говорите.

Как я решился обо всём рассказать в лицо Большому Заму, я до сих пор не знаю. Я просто не мог тогда смолчать. Я встал и начал говорить, не думая о последствиях. Если бы я о них думал, то я бы, наверное, ничего и не сказал бы. Лицо Большого Зама расплывалось у меня перед глазами, я отчетливо видел только его вытаращенные ненавидящие глаза…

– Три месяца назад я дежурил в электростанции. К нам тогда зашёл главный корабельный старшина Крапов. Я ещё удивился: он никогда к нам раньше не заходил. Я ещё больше удивился, когда он полез что-то искать в трюма…

Я говорил, а Большой Зам буравил меня своими красными глазами. Он готов был вцепиться мне в горло, чтобы только я замолчал.

– …Через две недели мы нашли в трюме фотоаппарат «Зенит». Он был весь в мазуте, наверное, лежал на стрингере и при качке в трюма свалился…

Я закончил. Тишина стояла такая, что было слышно, как бьется о переборки вода за бортом.

– Почему не доложили сразу? – первым прервал молчание старпом.

– Сначала думали, что это фотоаппарат одного из наших. Только потом заметили, что не тот…

Все смотрели на Большого Зама. Большой Зам молчал.

Я потом слышал, что Большой Зам писал письмо Крапову. Не знаю, что он там написал, да мне, в общем-то всё равно. Жалко только, что после моего выступления, Большой Зам опять отпуск зарубил. Так, за три года мне ни разу и не довелось домой съездить…

Page 9

Тот, кто не понял с трех раз, – поймет с трех букв…

(Фольклор)

Справка: Кнехт – парная чугунная тумба с общим основанием на палубе судна или на стенке (причале) для крепления швартового конца (каната).

Каюта Большого Зама подлежала плановому ремонту, и он вынужден был временно переехать. Со свойственной политработникам непритязательностью он, недолго думая, переехал из своей одноместной каюты в более скромную двухместную, палубой ниже, по правому борту. И чтобы не стеснять живших там двух офицеров своим присутствием, он дал им возможность в течение двадцати минут самостоятельно подыскать себе с вещами, другое пристанище.

Вездесущие годки, заклятые враги Большого Зама, Шура Тагнер (по кличке «Танк»), Рома Фролов («Краб») и просто Зайнутдин тут же об этом прознали. Не ускользнуло от их внимания и то важное обстоятельство, что новая временная каюта Большого Зама находилась аккурат под огромным чугунным кнехтом, расположенным на верхней палубе, как раз по правому борту.

План, как досадить Большому Заму, созрел практически сразу. Для его реализации требовалось всего две вещи: один карась-«тормоз» (и чем «тормознее», тем лучше) и кувалда. Здоровенную с длинной деревянной ручкой кувалду караси разыскали практически сразу, а вот с выбором «тормоза» пришлось попотеть. Просто «тормозов» на корабле было достаточно, но подходили далеко не все. Надо, чтобы «тормоз» был ещё и «упертый» и перед начальством не пасовал. После долгого и всестороннего обсуждения остановились на матросе Халидове. Всем хорош боец. По всем статьям подходит.

«Тормоз» – нет вопросов. Только месяц назад как на корабль прибыл прямо из родного аула, минуя «учебку». Его с кучкой земляков привели на корабль в длинных узбекских халатах с торбами через плечо. За первый месяц службы в чём он только не отличился: кусочек ватерлинии у боцмана искал, порцию жареных балясин (ступенек) на камбузе просил, за бутылочкой менструации к маляршам бегал… Говорят, даже принёс немного.

«Упертый» – тоже замётано. Если он что вбил себе в квадратную голову, так уже ничем не выбьешь. С пути не свернёт. Сколько раз ему и матросы, и офицеры говорили, что наличие электрического напряжения в коробке пускателя электронасоса проверяется специальным прибором – тестером. Ни в какую. Прямо перед дежурным офицером открывает дверцу электропускателя и свою ногу в прогаре (рабочем ботинке) внутрь суёт: если «ыскрыт», значит есть «ылектичества». Справедливости ради, нужно сказать, что диагноз он ставил безошибочно.

На счет «не пасует перед начальством» – полный порядок. Само слово «офицер» было для Халидова чем-то средним по звучанию между осциллографом и ихтиофагом, таким же мелодичным на слух и таким же непонятным. Даже при слове «вице-адмирал» не один мускул не дрогнул бы на его счастливом не испорченном интеллектом лице. Звездочки на погонах и прочие знаки различия он воспринимал как украшения, что-то вроде вышивки или бахромы на халате. По прибытии на корабль ребята ему быстро объяснили: «На счет званий, Халидыч, не парься – годок главней». И это было для Халидова просто, понятно и более чем достаточно.

С кандидатурой – решили. Оставалось дождаться воскресного «адмиральского часа» – традиционного послеобеденного отдыха на флоте. На карасей и духов «адмиральский час», конечно, не распространялся, а офицеры и годки пользовались им с удовольствием. Большой Зам тоже не был исключением и очень любил всхрапнуть этот часок в своей каютке. Особенно он любил это делать именно в воскресенье, когда завод замирал и не было слышно всепроникающего заводского шума.

В ближайшее воскресенье, выждав момент, когда Большой Зам после вкусного обеда, позевывая, закрылся у себя в каюте, годки вызвали Халидова наверх и подвели к кнехту. Две толстые, высотой выше колена, цилиндрические чугунные тумбы с небольшими, как у гриба, шляпками располагались как раз над временной каютой Большого Зама.

– Видишь, Халидыч, проблема-то какая: левый кнехт штормом выперло, – озабоченно сказал Роман, шлёпая рукой по шляпке чугунной тумбы. – Надо бы осадить…

Трое годков вместе с Халидовым отошли на шаг назад, и присели, сверяя уровень деформации объекта. Действительно, если приглядеться внимательно, то из-за наклона палубы левая литая болванка, казалась чуть-чуть выше правой.

– Выручай, зёма. Беда. Сантиметра на три выперло… Штормом, – поддержал Зайнутдин, вручая Халидову огроменную кувалду.

– Только надо постараться за час управиться… Прилив скоро …Иначе совсем плохо будет… Вырвет к чертовой матери, – вступил в разговор Шура Танк. – Сможешь, Халидыч? На тебя вся надежда…

Польщенный вниманием годков и таким ответственным заданием Халидыч деловито осмотрел «дефективный» кнехт, проверил увесистость кувалды и утвердительно кивнул: «Смогу, однако… Осадить мало-мало… Сделая я…

– Ну, давай, брат, трудись! – хлопнул узбека по плечу Рома. – Не подведи.

Годки заняли скрытую наблюдательную позицию около носовой ракетной установки главного комплекса. Они живо представили себе, как прямо под кнехтом, ничего не подозревая, тихо посапывает, наслаждаясь воскресной тишиной, Большой Зам…

Матрос Халидов несколько раз деловито обошёл вокруг кнехта, оценил масштаб повреждения, поплевал на ладони и, взмахнув кувалдой, со всей своей молодецкой дури вмазал по монолитной тумбе. Раздался оглушительный грохот, и кувалда со звоном отскочила от литой болванки. Работа закипела…

Осаживать на палубе корабля чугунный кнехт – это всё равно, что плющить молотком чугунную ванну в многоквартирном доме: задача такая же мелодичная, такая же тупая и такая же невыполнимая. Но Халидов подошел к решению этой задачи со всей ответственностью. Он взмахивал кувалдой, как молотобоец на рекламных советских плакатах, и обрушивал её на кнехт с такой сокрушительной силой, что годки на секунду даже забеспокоились: вобьёт же сдуру! Прямо в голову Большого Зама. Стахановец хренов! Палуба гудела, но кнехт хоть и с трудом, но держался. И Халидов неутомимо продолжал работу. Периодически он останавливался. Отходил на шаг назад, приседал и, прищуривая левый глаз, оценивал результат труда. «Идёт нэмнога», – подбадривал он сам себя вслух, и, заняв исходную позицию, снова с грохотом и лязгом осаживал кнехт кувалдой.

Чтобы прочувствовать на себе хотя бы одну маленькую нотку в той яркой гамме звуковых и эмоциональных ощущений, которую испытал на себе Большой Зам, нужно одеть на голову ведро и биться им по батарее центрального отопления.

– Шура, если Большой Зам в штаны обидится, – прикинул вдруг Рома, – нам точно дисбат дадут. Может карася остановить? Он же его по шляпку вобьёт!

Тут из иллюминатора высунулись голова и рука Большого Зама. Заглушаемый грохотом кувалды Большой Зам, как в немом кино, беззвучно открывал рот, что-то жестикулировал и стучал кулаком по борту. Замполит как мог, старался привлечь к себе внимание трудолюбивого матроса, требуя прекратить работу. Но тщетно:… Халидов его не замечал. У него была ответственная задача поставленная годками, и он её выполнял. Слышать Зама в тот момент он уже не мог чисто физически, так как давно оглох от собственного грохота. Над самой головой Большого Зама узбек Халидов методично поднимал и опускал кувалду.

Кнехт упирался как мог. Кто в тот момент был более упертый Халидов или кнехт, сказать трудно, но думается, что чаша весов склонялась не в пользу чугунной тумбы.

Голова большого Зама исчезла. Через минуту, застегивая на ходу китель, он был на верхней палубе около Халидова. Не успев добежать до трудяги, он на ходу, обрушил на него красочный поток эпитетов, междометий и знаков препинания. В этом словесном потоке захлестнувшем трудолюбивого матроса можно было разобрать и несколько печатных выражений: – «…развели…», «…годки…», «…мудак…», «…пошёл на…» и «отсюда… со своей кувалдой».

Раздраженный, что его прервали, Халидов терпеливо выслушал этого странного взъерошенного запыхавшегося человека, а когда Зам сделал перерыв, чтобы вдохнуть, спросил:

– Слющай, ты кто такой, а? Годки сказаль шторм виперла. Осадить надо… Эди отсюда.

Тут уже настал черёд охренеть Большому Заму. Годки не могли припомнить момента, чтобы они видели всесильного Пашу в таком полном психологическом, нокауте! Он стоял, как рыба, открывая рот, не находя, что ответить…Через две долгие секунды – его прорвало. Большой Зам взорвался изнутри!

– Я, капитан 3-го ранга!!!.. Помощник командира корабля по политической части!!!.. Я…

– Слюшай, – перебил его эмоциональное представление Халидов, – ты, помощник, кто такой? Годок главней. Нэ мешай. …

На этот раз, Большой Зам пришел в себя на секунду быстрее. Сопровождая свои действия потоком междометий, он чуть ли не пинками отогнал Халидова вместе с кувалдой подальше от проклятого кнехта, а сам вернулся в свою каюту досыпать.

Годкам, притаившимся около ракетной установки, от раздирающего их на части хохота некоторое время было трудно дышать. Еле отошли. Отдышавшись, собрались было уже идти в кубрик делиться впечатлениями, как вдруг Шура Тагнер дернул Рому за рукав: «Гляди, Халидыч, идёт…»

И точно: по палубе, волоча за собой кувалду, шел матрос Халидов. Он шел к кнехту.

Слышалось, как он бормотал себе под нос: «Кто такой, а, слюшай?… Годок главней. Сказаль осадить… Прибой скоро…»

Халидов подошел к кнехту, занял исходную позицию, поплевал на ладони и, методично взмахивая кувалдой, стал терпеливо его осаживать.

Замполит на этот раз махать из иллюминатора уже не пытался. Прибежал наверх сразу и уже без кителя. Первым делом он попытался вырвать у Халидова кувалду. Но тот так просто сдаваться не собирался. Некоторое время матрос и замполит, молча сопя, тянули деревянную ручку кувалды каждый в свою сторону. Наконец победил опыт. Вырвав у матроса его инструмент, пошедший красными пятнами Большой Зам две минуты объяснял Халидову его положение на эволюционной лестнице развития. В продолжение всего монолога карась не отрывал целеустремлённых глаз от ручки отобранной кувалды, сжимая и разжимая здоровенный кулак и видимо обдумывая план действий. И если бы Большой Зам вовремя не перехватил взгляд Халидова и не сообразил бы тут же ретироваться вместе с кувалдой, то я уверен, что Халидов нашел бы способ осаживать кнехт при необходимости и самим Большим Замом. И думаю, в конце концов – осадил бы…

Большой Зам побежал тогда жаловаться командиру БЧ-5 Ериксонову, а годки, в свою очередь, поспешили изъять с верхней палубы ищущего подручный инструмент для осадки кнехта целеустремленного матроса. На всякий пожарный.

Как Хасан в партию вступал

Комиссар спрашивает революционного матроса:

– Что про меня матросы на корабле говорят?

– Да, птицей какой-то называют.

Комиссар, расплываясь в улыбке – Орел?

– Да нет.

– Сокол?

Да нет! Матрос стучит пальцем по обшивке.

Комиссар с обидой – Дятел что ли?

– Да нет!!

– А как?

– О, вспомнил! Долбо*б!!!

(Шутка юмора)

Шел тёплый месяц май 1987 года. Мой первый самый трудный год службы подходил к концу. Для Романа Фролова и ребят из его призыва наступила их третья, последняя весна на корабле. Для них не за горами было долгожданное возвращение домой. В это время полным ходом шла подготовка к ходовым испытаниям нашего, только что отремонтированного в заводе крейсера. Сверкая новыми деталями, начищенный и надраенный корабль ускоренными темпами готовился к своему первому выходу в море.

Как-то под вечер Рома и ещё человек пять годков набились в ПЭЖ (пост энергетики и живучести), и оживлённо обсуждали ситуацию, сложившуюся в связи с планируемым переходом крейсера из Владивостока, мимо Сахалина и Курил, на Камчатку. Были все основания опасаться, что это могло стать удобным предлогом, чтобы задержать опытных дембелей на корабле на месячишко, другой, третий.

Тут к ПЭЖу приблизился вечно улыбающийся своей слащавой улыбкой годок Хасан Мерзаев. Недавно Хасан «залетел». Дежурный офицер застукал его, когда он тычками заставлял своего же земляка карася-узбека стирать свои грязные носки – караси. Корабельный комсорг созвал по этому поводу внеочередное комсомольское собрание и впаял Хасану строгий выговор с занесением в учетную карточку.

Что означает слово «выговор» Хасан не понял. «Учетный картычка» он «ваще попа витирал». Но его обидело то, что комсорг на этом собрании назвал его просто: «Хасан – отрицательный минус нашего коллектива». И дело не в том, что Хасан, конечно, считал что он «пилюс», просто ему очень нравилось, что на таких собраниях его всегда называли не «чурка», и не просто «Хасан», а уважительно и по фамилии – «комсомолец Мерзаев». Был в связи с этим комсомольским собранием и ещё один «щекотливый» для Хасановой челюсти момент. Самым нежелательным для него было то, что обо всей этой неприглядной истории с «карасями» теперь знал весь экипаж.

Дело было в том, что стирка чужих грязных карасей на флоте всегда – табу. Причем табу в обе стороны. Во-первых, карась ни в коем случае не должен соглашаться на стирку чьих-либо карасей, то бишь, носков. Во-вторых, сам годок не должен заставлять стирать свои грязные носки карасей. Это как раз один из тех редких случаев, когда отказ карася выполнять конкретное указание годка не карался, а наоборот приветствовался. А принуждение карася силой считалось неправильным и низким. Годок имел право заставить карася стирать что угодно: голландку, штаны, но только не караси. Ничего не поделаешь: тонкости флотской неформальной иерархии и этикета.

Хасан Мерзаев нарушил неписаный флотский этикет. В тесном мужском коллективе это не могло пройти для Хасана полностью без последствий. Появление Хасана около ПЭЖа напомнило Роману эту историю, и он не мог отказать себе в удовольствии немного с ним поквитаться:

– Ребята, – прошептал он, – надо бы развести Хасана…

– Что ты придумал? А нам-то, что делать надо? – посыпались со всех сторон заинтересованные вопросы.

– Короче, разводить буду я. А вы мне подыгрывайте, по ситуации. Добро?…

Когда стриженая голова Хасана поравнялась с открытой дверью ПЭЖа, Краб громко, делая вид, что продолжает давно начатый разговор, произнёс:

– Вот я, ребята, и не знаю даже, что делать?… Вступать в партию или не вступать? Говорят, что надо…

При слове «партия» Хасан замер у двери и сделал вид, что внимательно разглядывает какое-то пятно на палубе. «Партия» – это тебе даже не «Комсомолец Мерзаев», это очень круто. Коммунистами на корабле числились, в основном, офицеры. Из матросского состава человека три и только по личному, особому благословению самого Большого Зама. Заметив, что Хасан клюнул, Рома с воодушевлением продолжил:

– Никак, ребята, не могу решиться…

– Да, что ты паришься? – подыграл Танк. – Вступай, давай!

– Конечно, вступай… Что в партию, что в говно… Тебе какая разница? – подключился Витя Ткачёв по кличке «Ткач».

– Да ну, ребята, предложение от этого козла Большого Зама, даже серьезно рассматривать не хочется…

– Да, ладно, зато тебя будут коммунистом называть, будут уважать, на партсобрания приглашать… – покосился глазами в сторону Хасана «Ткач».

Хасан не выдержал и просунулся в ПЭЖ:

– Сьлюшай, что такой, а? Что говоришь?

– Да, вот, Хасан, – объяснил Краб, – нам тут всем Большой Зам предложил вступить в партию … Ему разнарядка на семь дембелей пришла из политотдела штаба флота … И главное – без кандидатского стажа! Для укрепления в годках политической сознательности…

Ребята, как бы не замечая Хасана, дружно принялись агитировать Краба за вступление в партию. И когда тот уже почти согласился, Хасан не выдержал:

– Рома, – ласково сказал он, – отойдём немного, брат? – и Хасан заговорщически кивнул головой в сторону коридора…

Краб, подмигнув ребятам, пошёл за Хасаном.

– Рома, брат, – сказал Хасан, заискивая, – ты же ни хочишь в партия, да?

– Так, – изобразил заинтересованность Рома

– Слюшай, брат, отдай мне этот разнарядка в партия…

– Да ты, что, Хасан, спятил?! Как же я тебе этот разнарядка отдам?! Тебя же в списке у Большого Зама нет. Это же он мне вступить в партию предложил…

Но Хасан видел перед собой цель и был намерен довести начатое до конца.

– Брат, ты ни хочишь, я знаю… А мне нада… Я дамой Ташкент приеду, уважаемый человек буду… Коммуниста буду… Очень нада, брат…

– Сложно. Не знаю, Хасан… Не знаю… Надо подумать, – заколебался Рома.

Хасан учуял слабину и решил закрепить успех.

– Думай, брат, думай!.. А я тэбе сичас чийку принэсу.

Хасан суетился, как гостеприимный хозяин званого вечера. Поднапряг своих карасей, те принесли в ПЭЖ заварку, печенье. Хасан лично заварил чай, дефицитный, индийский, со слоном! Из своих самых дальних заначек. Собственноручно налил душистый напиток в белую эмалированную кружку:

– Пей, брат!

Пока Рома с удовольствием отхлебывал чай, Хасан крутился вокруг него, как кот вокруг сметаны, продолжая уговоры. Бесплатный сыр у Хасана, всегда был только в его мышеловке. Через полчаса, напившись душистого индийского чая с вафельным печеньем, Краб сломался:

– Ладно, брат! – отставил он эмалированную кружку. – Забирай моё место в партии!

Хасан ликовал! Наскоро забрав со стола остаток пачки чая со слоном, Хасан недовольно поморщился: от печенья осталась одна обёртка. Он припрятал чай в карман и заторопился: – Слюшай, брат, а что делать нада?

– Садись и пиши рапорт, что ты хочешь стать коммунистом. Потом надевай парадную форму и дуй к командиру БЧ-5 Ериксонову. Тебе надо у него этот рапорт утвердить. Ну, что он не против.

Хасан напрягся: – Э-э-э, слюшай, брат! Ти жи, знаишь! Напиши. Я же плоха пишу.

– Ну, нет, Хасан, так не пойдёт. Ты же понимаешь – партия! Тут надо самому.

Но, видя умоляющий взгляд Хасана, Краб смягчился: – Ну, ладно, давай хотя бы под диктовку…

Хасан послал своих карасей за ручкой и бумагой. А когда те вернулись, разгладил перед собой белый лист, взял ручку и, высунув кончик языка, стал ждать…

– Пиши в правом верхнем углу… – начал диктовать Рома – В правом, блин!..

Сцена в ПЭЖе теперь напоминала сюжет знаменитой картины Ильи Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». В роли запорожцев, только с серьёзными лицами, выступали семь ПЭЖевских годков во главе с Романом, а в роли писаря – будущий коммунист Хасан Мерзаев. Все понемногу вносили свой вклад в составление этого исторического послания.

Хасан, старательно пришёптывая, писал, обводя каждую букву по два-три раза:

Заместителю Командира Корабля По Политической Части

Капитана Третьего Ранга

Сорокопута ПА.

От Хасана Мерзаева

РАПАРТ

Я, Хасана Мерзаев, оченя хачу вступать в Партия. Я буду очин харошым Каммуниста и торжественна клянусь любить Маркса, Лененана и Славу КПСС. Всегда выполнять заветы Ильича и замполита…

Главное было начать. Дальше, красноречие годков полилось рекой…

Встать первым с грудью строителей коммунизма за старшими товарищами…

Большой Зам должен был гордиться. Политзанятия не прошли даром – запас коммунистических лозунгов и фраз, скопившийся за три года в головах у дембелей Флота Российского, поражал воображение. Хасан старательно царапал весь этот диктуемый идеологический бред на бумаге.

Кто-то предложил, что неплохо бы в рапорте продемонстрировать знание международной политической ситуации. Один из ребят вспомнил, что когда-то читал про преследования Пиночетом лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. И Хасан так проникся трагической судьбой бедного Луиса в пиночетовских застенках, что сам без диктовки, обещал:

…вместе с замполит, заставить проклятый Пончо, немедленна отпустить Луиса с карнавала…

И тут диктовка запнулась:

– Погоди Хасан! Проблема, однако. У тебя же строгач по комсомольской линии – с занесением в учетную, блин, карточку!.. Как в партию – и со строгачом!

На Хасана было жалко смотреть. После стольких трудов и такой облом!

– Вирючай, брат!.. Скажи што делат?..

– Ладно, – почесал голову Рома, – трудно, конечно, но попробуем… Пиши с новой строки и с большой буквы… С новой строки, блин!..

Клянусь никада болше ни заставлат карасей стерать грязный караси. Уважителна относица к маладому папалнения.

Внизу, в правом углу, Хасан поставил подпись. Все как полагается – с хвостатым росчерком на конце, а в скобках добавил расшифровку: «Хасан Мерзаев».

Хасан критически осмотрел рапорт повертел его в руках и вдруг решительно большими буквами дописал внизу лично от себя:

У некоторых собравшихся в ПЭЖе на глазах выступили слезы. Хасан отложил ручку, схватил рапорт и рванул к Ериксонову. Еле-еле успели остановить:

– А парадная форма, Хасан?

Хасан хлопнул себя по лбу и побежал переодеваться. Проследить за ним послали двух карасей. Сами годки остались в ПЭЖе на связи, благо там был установлен корабельный телефон.

Первый доклад от карасей поступил уже через десять минут: Хасан при полном параде, с рапортом в руке, со значками на груди и в белой бескозырке вошел строевым шагом в каюту командира БЧ-5 Ериксонова…

Следующий доклад в ПЭЖ поступил через пять минут уже от самого командира БЧ-5 Ериксонова:

– Аллё, ПЭЖ, вашу мать! Фролов у вас ошивается?!

– …Так… – дежурный по ПЭЖу Витя Ткачёв глазами переадресовал вопрос Крабу; Роман кивнул.

– …Так точно, товарищ капитан 3-го ранга!

– Дай этому м-мудаку трубку!

Ткач передал трубку Крабу.

– Фрол, ты?! Какого хрена ты ко мне это тело прислал?!

– А с чего, тащ., вы вообще-то решили, что это я? – удивился Рома.

– Да кто ещё такую фигню придумать может, – давился смехом Ериксоныч.

– …Тащ капитан 3-го ранга!.. Он, как бы это сказать… в партию хочет!..

– Какая ему на хрен партия! Он в слове Ленин три ошибки сделал!!! – Ериксонов уже с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться.

Вскоре, грохотал уже весь ПЭЖ! Даже стоящие поодаль караси осторожно подхихикивали.

– И что… вы ему это … рапорт …утвердили? Добро дали?

– Так там же наверху написано Большому Заму, значит это замполитовские приблуды.… Я его для начала к маленькому заму и отправил, пусть разбираются…

ПЭЖ стих. К месту сбора годков подходил походкой «качка», ноги колесом, выпятив грудь и отставив назад туго обтянутый отглаженными штанами зад, в белой лихо заломленной на затылок, бескозырке, очень парадный и очень расстроенный кандидат в коммунисты Хасан Мерзаев. В руке он держал злосчастный рапорт.

– Слюшай, не подписал Эриксон, да… Што дэлат будим?

– А что он тебе сказал, брат?

– К малинький зам послал. А он на сходе…

– Ну, брат, что делать. Вылавливай его. Как вернется, так бегом к нему…

Хасан еле-еле дождался понедельника. Не успела дверь каюты замполита БЧ-5 захлопнуться за пришедшим со схода хозяином, а нарядно одетый Хасан Мерзаев уже стучался в дверь его каюты. Его белая бескозырка аккуратно, по-уставному, надвинута на крепкий лоб. Годки, наблюдавшие за происходящим с другого конца коридора затаили дыхание. Дальше случилось то, чего уж никак, уж совсем, уж никто не ожидал. То ли спокойный, рассудительный, немножко «не от мира сего», с маленькой ленинской бородкой Зам БЧ-5 был «с бодуна», то ли он спросонья просто не въехал в тему но, пробежав рапорт глазами до слов «торжественно клянусь», он – повёлся! Хасан исправился! В партию хочет! Как бы то ни было, а бедный маленький Зам БЧ-5 потащил парадного и счастливого Хасана с дурацким рапортом прямо в каюту к Большому Заму. Надвигалась развязка – гранд-финале!

Последний заключительный акт в партийной эпопеи крысолова Хасана наступил, в тот самый момент, когда до протершего заспанные глаза Большого Зама со второго раза дошел, наконец, весь смысл, таившийся в кривых строчках, выплеснутого на бумагу вопля души соискателя партийного билета.

Корабль вздрогнул от рёва Замполита. На Хасана Зам внимания не обращал. Несмотря на значки и парадную бескозырку он для него не существовал. Хасан был – инструмент. Большой Зам вымещал всю свою вырвавшуюся из глубины души ярость на наивном маленьком заме БЧ-5.

– Долбо…б!!! – визжал Большой Зам – Годки, пидорасы, развели Хасана, а ты?!!!! Какой из него, на хрен, коммунист?!!

Вообще, это «птичье», схожее по смыслу со словом «дятел», название применялось в те долгие пять минут со стороны Большого Зама по отношению к заму маленькому так часто и доходчиво, что маленький и сам поверил.

Когда дверь каюты хлопнула за спиной Большого Зама, маленькому заму хватило всего несколько минут, чтобы на языке озвученной пантомимы обстоятельно объяснить недоумевающему Хасану, что Большой Зам ему «добро» на вступление в партию не дал. Вскоре после этого случая маленький зам БЧ-5 вынужден был перевестись на другой корабль.

А Хасан попытался ещё раз прилюдно поиздеваться над карасём. Во время обеда в кубрике. Он дал пареньку с Украины оплеуху и стал его словесно «гнобить» за то, что тот не «родил» ему к чаю дополнительного сахара. Роман, сидевший неподалеку, не выдержал. Не говоря ни слова, он взял литую алюминиевую чумичку (половник), подошел к Хасану и огрел его по толстому лбу! Черпак отломился от ручки и отлетел в сторону. Лоб у Хасана крепче чумички оказался. Он только немного сознание потерял. С тех пор Хасан утих и над карасями на людях больше не измывался. Ушел, как крыса, в трюма, вглубь машинного отделения и сидел там до дембеля.

А на дембель ушел красивый, как новогодняя ёлка. Для всех значков (от заслуженного туриста СССР до члена общества книголюбов) места на груди не хватило. Хасан последние на животе докалывал. А аксельбантов только три штуки подвесил. Его, как «почти члена» партии, после «чумичко-терапии» стала одолевать скромность.

iknigi.net

Читать книгу «Макароны по-флотски (сборник)» онлайн— Александр Федотов — Страница 1 — MyBook

Посвящается моим замечательным родителям Татьяне и Алексею Федотовым

Жизнь, она, как тельняшка, состоит из множества полос: черных и белых. В жизни бывает, что черная полоса подчас уже, а белая шире, или наоборот. А на флоте, у матроса, всего две одинаковые по ширине полосы. Черная и белая. Первая половина службы – черная полоса, а вторая половина службы – белая. И если у кого-то эти полосы по ширине разные, то это неправильный матрос…

Матрос с ракетного крейсера «Адмирал Фокин».Внучатый племянник Командующего Тихоокеанским Флотом, Адмирала В. А. Фокина.

Матросы – отродье хамское, но дело своё разумеют. А посему! Жалование платить, в кабаки пускать, девкам любить. Пособие из сукна выдавать. Будучи за границей, на берег не спущать. Ибо он умного слова не скажет и драку учинит.

Все события, о которых я рассказываю в этой книге, происходили в реальной жизни. Я сам был участником или свидетелем описываемых событий во время своей службы матросом на ракетном крейсере Тихоокеанского Флота, или я по свежей памяти записал рассказы очевидцев, чьим словам я полностью доверяю. Мне ничего особо и не надо было выдумывать: жизнь ярче и выразительнее любой выдумки.

В эту книгу я включил дополненные и расширенные истории, вошедшие в мой первый сборник морских, вернее флотских рассказов («Записки матроса с «Адмирала Фокина», Москва, «Ленор», 2008 г.), и добавил к ним много новых… В том числе те истории, которые рассказали мне мои друзья и сослуживцы: Дмитрий Голиков и Роман Фролов, а так же мой брат Митяй Федотов, служивший не на флоте, а радистом в Заполярье, на берегу холодного Карского моря. Я очень благодарен им за их чувство юмора и за ту помощь, которую они оказали мне в подготовке материала для этой книги. Вместе мы провели не один долгий вечер, сидя на кухне и воспоминая весёлые, трагичные, курьезные и всегда очень характерные истории, произошедшие с нами во время нашей службы. Эти вот истории и легли в основу моего нового сборника.

Армию и флот называют школой жизни. Это действительно так. Служба в наших вооруженных силах – это зачастую испытание всей сущности человека в условиях, максимально приближенных к экстремальным… Это школа жизни, которая на моих глазах некоторых людей ломала физически и, самое страшное, ломала морально, но она же воспитывала и характер, открывала человеку глаза, заставляла по-новому взглянуть на людей, на привычные вещи и произвести реальную переоценку, казалось бы, незыблемых ценностей. На корабле я видел и закоренелых пролетчиков, а по сути – честных, справедливых людей, настоящих мужчин, и передовиков-отличников, которые, на поверку, по своим моральным качествам этим пролетчикам и в подметки не годились. И эта книга о том, как я и мои друзья проходили эту школу жизни.

До службы я, наивный призывник, знал об армии и флоте только по советским военным фильмам и телевизионной программе «Служу Советскому Союзу!». Ну и по героическим рассказам ветеранов, выступавших перед школьниками по случаю очередной годовщины Победы. Я свято верил, что так оно и есть на самом деле, что в наших доблестных вооруженных силах дисциплина и порядок, что опытный наставник, старослужащий, обращаясь к молодому матросу, всегда отдаёт ему честь и уважительно говорит: «Товарищ матрос…» Мне тогда было восемнадцать лет. И я тоже, как те ребята из телепередачи, хотел увлекательно и с пользой, провести три года своей жизни, честно служа неделимому и навеки сплоченному Советскому Союзу. В то время у меня, как и у большинства моих сверстников, и в мыслях не было «косить» от армии. Почему и ожидал меня на флоте, как бы это помягче выразиться, маленький сюрприз.

В любом замкнутом и изолированном на долгое время от остального общества коллективе со временем возникают свои законы, нормы поведения, своя иерархия, свой неуставной табель о рангах, и армейская/флотская жизнь – самая подходящая среда для таких проявлений. Как и положено всякой иерархии, она построена по принципу пирамиды, вертикали власти, где нижние «чины» беспрекословно подчиняются высшим под угрозой физической и моральной расправы, так называемой «годковщины» на флоте или «дедовщины» в армии. Те, кто прошел три года службы на флоте, знают эти законы неуставной иерархии как свои пять пальцев. Там этой науке обучают быстро, и запоминается она на всю жизнь. Обучение начинается с первой же секунды, как молодой матрос вступает в свое первое, пусть даже мимолетное, непосредственное соприкосновение со старослужащими.

Важно понимать, что при отсутствии нормальной контрактной вольнонаёмной армии, когда у солдат и матросов нет реальных человеческих и гражданских прав, на этой пресловутой годковщине, в основном, и держится вся воинская дисциплина. Получить по морде от годка за недобросовестно выполненный приказ караси бояться куда больше офицерского «наряда вне очереди». Офицеры это знают, и многие этим пользуются…

В этой книге я, однако, пишу не о годковщине как таковой. Она составляет лишь одну, хоть и очень существенную, часть флотской действительности. Я пишу о жизни. Пишу о том, как мы, восемнадцатилетние пацаны, вырванные не по своей воле, а в рамках всеобщей воинской повинности, из комфортабельной, привычной домашней обстановки и втянутые, как в омут, в инородную казенную среду, вынуждены были приспосабливаться там жить. Жить по совершенно новым, непонятным нормальному человеку законам и понятиям, зачастую чуждым логике и здравому смыслу. Я пишу о том, как даже в тех условиях мы находили возможность радоваться этой жизни. Пишу о людях, с кем мне довелось служить, рассказываю об отношениях, с которыми мне и моим друзьям пришлось столкнуться.

Я служил на флоте три года, с 1986 по 1989. С тех пор много воды утекло в Тихий океан. Сейчас срок службы сократили до одного года. На первый взгляд кажется – какая ерунда! Один год! Какая теперь-то тут может быть годковщина? Спать вечером «карасём» ляжешь, а утром уже дембелем проснешься. Но это только на первый взгляд…

Когда я уже дописывал последние страницы этой книги, мне неожиданно позвонил мой друг, состоятельный бизнесмен из Владивостока. Два месяца назад он отдал служить в армию своего младшего сына. «Отмазать» его от службы, если бы он захотел, ему не составило бы большого труда: связи и деньги имелись. Но он принципиально сказал сыну: «Ты пойдёшь служить. Из-за того, что всякие уроды сейчас косят от армии, и бардак такой в стране. И 59-ю статью Конституции России, которая гласит: «Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина», ещё никто не отменял. А раз ты гражданин России, то будь добр – иди и служи честно.»

И вот через два месяца растерянный и потрепанный новобранец-сын вырывается на выходные домой и рассказывает ему о таких армейских реалиях, что у отца волосы на голове зашевелились. Сын в конце сказал, что, узнав кто у него отец, удивленные офицеры и годки спросили его: «Ты как сюда попал? Почему твой крутой папаша тебя не отмазал?! Неужели денег пожалел?»

Сын ответил словами отца, что-то про честность, долг и Конституцию… Офицеры и сослуживцы смеялись долго, от души: «И ты – придурок, и отец твой – мудак…» – выдали они своё однозначное заключение.

Теперь у моего друга задача одна – поскорее положить конец этому неудачному эксперименту.

Что же получается: со времени моей службы на флоте прошли годы, а там ничего по сути не изменилось. Всё стало только более концентрированным, сжатым по времени. Ясно одно, эта книга актуальна и сегодня. Пока матросы и солдаты в наших вооруженных силах остаются бесправной и бесплатной рабочей силой, бардак и годковщина там будут продолжаться.

Как правильно сказал мой друг, Рома Фролов: «Служба на флоте – она как тельняшка», а там, где есть черное, всегда, конечно, есть и белое. Надо понимать, что за три года службы на флоте было много и положительных моментов, и веселых историй. И самое главное: мне посчастливилось служить на корабле вместе со многими настоящими людьми. И эта книга тоже об этом. Хотя… если подумать о весёлых историях, то большинство из них пришлось всё-таки на последний год службы. По «карасевке» было не до веселья…

И именно по этому, добавив в новый сборник много смешных рассказов, я специально не делал из этой книги просто коллекцию флотских баек. Я хотел, чтобы моя книга дала читателю возможность задуматься о сути многих вещей, которые до сих пор происходят в наших вооруженных силах, в условиях изоляции от правового и гражданского общества. И есть слабая надежда, что это поможет изменить что-нибудь к лучшему.

Три года срочной службы на ракетном крейсере Тихоокеанского флота до сих пор остаются одновременно одними из самых трудных и самых памятных в моей жизни. Они оставили в моей жизни неизгладимый и неоднозначный след. И первый год службы занимает там своё отдельное, особое место. Но… каждое последнее воскресенье июля мы, бывшие сослуживцы-друзья, вместе с семьями идём на набережную Невы к Медному Всаднику праздновать день ВМФ.

А летом, когда мы дружной ватагой отправляемся в наш ежегодный поход на Карельский перешеек, то, выстроившись на берегу лесного озера, неизменно начинаем поход с торжественного подъема военно-морского флага. И наши дети тоже с особенным чувством гордости надевают по этому торжественному поводу полосатые тельняшки и строго следят за тем, чтобы не коснулся земли развевающийся на ветру краснозвездный военно-морской флаг…

mybook.ru

Александр ФедотовМакароны по-флотски (сборник)

Посвящается моим замечательным родителям Татьяне и Алексею Федотовым

Жизнь, она, как тельняшка, состоит из множества полос: черных и белых. В жизни бывает, что черная полоса подчас уже, а белая шире, или наоборот. А на флоте, у матроса, всего две одинаковые по ширине полосы. Черная и белая. Первая половина службы – черная полоса, а вторая половина службы – белая. И если у кого-то эти полосы по ширине разные, то это неправильный матрос…

Роман ФроловМатрос с ракетного крейсера «Адмирал Фокин».Внучатый племянник Командующего Тихоокеанским Флотом, Адмирала В. А. Фокина.

Матросы – отродье хамское, но дело своё разумеют. А посему! Жалование платить, в кабаки пускать, девкам любить. Пособие из сукна выдавать. Будучи за границей, на берег не спущать. Ибо он умного слова не скажет и драку учинит.

(Петр I)

Все события, о которых я рассказываю в этой книге, происходили в реальной жизни. Я сам был участником или свидетелем описываемых событий во время своей службы матросом на ракетном крейсере Тихоокеанского Флота, или я по свежей памяти записал рассказы очевидцев, чьим словам я полностью доверяю. Мне ничего особо и не надо было выдумывать: жизнь ярче и выразительнее любой выдумки.

В эту книгу я включил дополненные и расширенные истории, вошедшие в мой первый сборник морских, вернее флотских рассказов («Записки матроса с «Адмирала Фокина», Москва, «Ленор», 2008 г.), и добавил к ним много новых… В том числе те истории, которые рассказали мне мои друзья и сослуживцы: Дмитрий Голиков и Роман Фролов, а так же мой брат Митяй Федотов, служивший не на флоте, а радистом в Заполярье, на берегу холодного Карского моря. Я очень благодарен им за их чувство юмора и за ту помощь, которую они оказали мне в подготовке материала для этой книги. Вместе мы провели не один долгий вечер, сидя на кухне и воспоминая весёлые, трагичные, курьезные и всегда очень характерные истории, произошедшие с нами во время нашей службы. Эти вот истории и легли в основу моего нового сборника.

Армию и флот называют школой жизни. Это действительно так. Служба в наших вооруженных силах – это зачастую испытание всей сущности человека в условиях, максимально приближенных к экстремальным… Это школа жизни, которая на моих глазах некоторых людей ломала физически и, самое страшное, ломала морально, но она же воспитывала и характер, открывала человеку глаза, заставляла по-новому взглянуть на людей, на привычные вещи и произвести реальную переоценку, казалось бы, незыблемых ценностей. На корабле я видел и закоренелых пролетчиков, а по сути – честных, справедливых людей, настоящих мужчин, и передовиков-отличников, которые, на поверку, по своим моральным качествам этим пролетчикам и в подметки не годились. И эта книга о том, как я и мои друзья проходили эту школу жизни.

До службы я, наивный призывник, знал об армии и флоте только по советским военным фильмам и телевизионной программе «Служу Советскому Союзу!». Ну и по героическим рассказам ветеранов, выступавших перед школьниками по случаю очередной годовщины Победы. Я свято верил, что так оно и есть на самом деле, что в наших доблестных вооруженных силах дисциплина и порядок, что опытный наставник, старослужащий, обращаясь к молодому матросу, всегда отдаёт ему честь и уважительно говорит: «Товарищ матрос…» Мне тогда было восемнадцать лет. И я тоже, как те ребята из телепередачи, хотел увлекательно и с пользой, провести три года своей жизни, честно служа неделимому и навеки сплоченному Советскому Союзу. В то время у меня, как и у большинства моих сверстников, и в мыслях не было «косить» от армии. Почему и ожидал меня на флоте, как бы это помягче выразиться, маленький сюрприз.

В любом замкнутом и изолированном на долгое время от остального общества коллективе со временем возникают свои законы, нормы поведения, своя иерархия, свой неуставной табель о рангах, и армейская/флотская жизнь – самая подходящая среда для таких проявлений. Как и положено всякой иерархии, она построена по принципу пирамиды, вертикали власти, где нижние «чины» беспрекословно подчиняются высшим под угрозой физической и моральной расправы, так называемой «годковщины» на флоте или «дедовщины» в армии. Те, кто прошел три года службы на флоте, знают эти законы неуставной иерархии как свои пять пальцев. Там этой науке обучают быстро, и запоминается она на всю жизнь. Обучение начинается с первой же секунды, как молодой матрос вступает в свое первое, пусть даже мимолетное, непосредственное соприкосновение со старослужащими.

Важно понимать, что при отсутствии нормальной контрактной вольнонаёмной армии, когда у солдат и матросов нет реальных человеческих и гражданских прав, на этой пресловутой годковщине, в основном, и держится вся воинская дисциплина. Получить по морде от годка за недобросовестно выполненный приказ караси бояться куда больше офицерского «наряда вне очереди». Офицеры это знают, и многие этим пользуются…

В этой книге я, однако, пишу не о годковщине как таковой. Она составляет лишь одну, хоть и очень существенную, часть флотской действительности. Я пишу о жизни. Пишу о том, как мы, восемнадцатилетние пацаны, вырванные не по своей воле, а в рамках всеобщей воинской повинности, из комфортабельной, привычной домашней обстановки и втянутые, как в омут, в инородную казенную среду, вынуждены были приспосабливаться там жить. Жить по совершенно новым, непонятным нормальному человеку законам и понятиям, зачастую чуждым логике и здравому смыслу. Я пишу о том, как даже в тех условиях мы находили возможность радоваться этой жизни. Пишу о людях, с кем мне довелось служить, рассказываю об отношениях, с которыми мне и моим друзьям пришлось столкнуться.

Я служил на флоте три года, с 1986 по 1989. С тех пор много воды утекло в Тихий океан. Сейчас срок службы сократили до одного года. На первый взгляд кажется – какая ерунда! Один год! Какая теперь-то тут может быть годковщина? Спать вечером «карасём» ляжешь, а утром уже дембелем проснешься. Но это только на первый взгляд…

Когда я уже дописывал последние страницы этой книги, мне неожиданно позвонил мой друг, состоятельный бизнесмен из Владивостока. Два месяца назад он отдал служить в армию своего младшего сына. «Отмазать» его от службы, если бы он захотел, ему не составило бы большого труда: связи и деньги имелись. Но он принципиально сказал сыну: «Ты пойдёшь служить. Из-за того, что всякие уроды сейчас косят от армии, и бардак такой в стране. И 59-ю статью Конституции России, которая гласит: «Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина», ещё никто не отменял. А раз ты гражданин России, то будь добр – иди и служи честно.»

И вот через два месяца растерянный и потрепанный новобранец-сын вырывается на выходные домой и рассказывает ему о таких армейских реалиях, что у отца волосы на голове зашевелились. Сын в конце сказал, что, узнав кто у него отец, удивленные офицеры и годки спросили его: «Ты как сюда попал? Почему твой крутой папаша тебя не отмазал?! Неужели денег пожалел?»

Сын ответил словами отца, что-то про честность, долг и Конституцию… Офицеры и сослуживцы смеялись долго, от души: «И ты – придурок, и отец твой – мудак…» – выдали они своё однозначное заключение.

Теперь у моего друга задача одна – поскорее положить конец этому неудачному эксперименту.

Что же получается: со времени моей службы на флоте прошли годы, а там ничего по сути не изменилось. Всё стало только более концентрированным, сжатым по времени. Ясно одно, эта книга актуальна и сегодня. Пока матросы и солдаты в наших вооруженных силах остаются бесправной и бесплатной рабочей силой, бардак и годковщина там будут продолжаться.

Как правильно сказал мой друг, Рома Фролов: «Служба на флоте – она как тельняшка», а там, где есть черное, всегда, конечно, есть и белое. Надо понимать, что за три года службы на флоте было много и положительных моментов, и веселых историй. И самое главное: мне посчастливилось служить на корабле вместе со многими настоящими людьми. И эта книга тоже об этом. Хотя… если подумать о весёлых историях, то большинство из них пришлось всё-таки на последний год службы. По «карасевке» было не до веселья…

И именно по этому, добавив в новый сборник много смешных рассказов, я специально не делал из этой книги просто коллекцию флотских баек. Я хотел, чтобы моя книга дала читателю возможность задуматься о сути многих вещей, которые до сих пор происходят в наших вооруженных силах, в условиях изоляции от правового и гражданского общества. И есть слабая надежда, что это поможет изменить что-нибудь к лучшему.

Три года срочной службы на ракетном крейсере Тихоокеанского флота до сих пор остаются одновременно одними из самых трудных и самых памятных в моей жизни. Они оставили в моей жизни неизгладимый и неоднозначный след. И первый год службы занимает там своё отдельное, особое место. Но… каждое последнее воскресенье июля мы, бывшие сослуживцы-друзья, вместе с семьями идём на набережную Невы к Медному Всаднику праздновать день ВМФ.

А летом, когда мы дружной ватагой отправляемся в наш ежегодный поход на Карельский перешеек, то, выстроившись на берегу лесного озера, неизменно начинаем поход с торжественного подъема военно-морского флага. И наши дети тоже с особенным чувством гордости надевают по этому торжественному поводу полосатые тельняшки и строго следят за тем, чтобы не коснулся земли развевающийся на ветру краснозвездный военно-морской флаг…

Автор.

28 Марта, 2012 года. Санкт-Петербург.

Часть 1Призыв

Приписка

До службы спал хорошо, потому что знал, что меня охраняют. Во время службы спал плохо, так как сам охранял. После службы вообще не сплю, так как знаю, как охраняют…

(Шутка)

Раздетый до трусов, я стоял, переминаясь с ноги на ногу, в обшарпанном коридоре Ленинградского Военкомата, расположенного символично невдалеке от знаменитой питерской тюрьмы «Кресты». На дворе был теплый солнечный день весны «доперестроечного» 1986 года, а здесь с военкоматского потолка на меня тускло светили моргающим холодным светом запыленные лампы дневного света.

Я стоял, замирая в ожидании, то и дело, прислушивался к звукам, доносившимся из-за массивной, покрытой облупившейся белой краской деревянной двери. Позади меня возбужденно гудела толпа таких же, как я, полуголых восемнадцатилетних пацанов. Вот-вот из-за этой двери раздастся голос и меня вызовут на заключительный этап медкомиссии – «Приписку». О! – это был ответственный день. Я уже прошел уйму врачей: глазников, хирургов, всяких там ухо-горло-носов и сейчас предстояло подвести итог. Мне должны были окончательно определить род войск, где предстояло служить. Должны были назвать то место, где, как я надеялся, увлекательно и с пользой проведу последующие два, а то и три года своей жизни.

Я уже давно для себя решил: буду проситься в морскую пехоту. Я не хотел идти в обычные войска, связь или там мотострелки: как-то скучно; стройбат – вообще отстой; не хотел на флот: хоть там и форма красивая, и романтика, но служить-то три года! «ВДВ, Воздушно-десантные войска!» – звучит круто, но ведь можно и в Афганистан загреметь… А вот морская пехота – это и круто, и форма красивая, и романтика, и всего два года – чего ещё надо?

В голове бились всего две мысли: «Как мне правильнее всего попроситься служить в морскую пехоту?..» и «Откажут мне или нет?». Сегодня у меня будет только один шанс, и его никак нельзя упустить.

– Сле-е-едующий! – раздался протяжно равнодушный окрик из-за двери.

Мое сердце бешено забилось: «Вот оно – сейчас все решится!» Я приоткрыл скрипучую дверь и осторожно протиснулся в залитый дневным светом просторный кабинет. Передо мной за длинным, составленным из разнородных частей столом сидели и окидывали меня безразличными взглядами шесть человек. Четверо мужчин и две женщины. Все они были в белых халатах, у мужчин халаты были накинуты на военную форму. Перед ними в разнородных стопках в форме организованного беспорядка были разложены папки с медкартами и личными делами призывников. Я прикрыл за собой дверь и, собравшись с духом, сделал два четких строевых шага, по направлению к столу. Вытянувшись по стойке смирно, я замер, стоя на всеобщее обозрение в застиранных семейных трусах посередине комнаты, как александрийской столп. Некоторое время, члены комиссии соблюдали молчание, пробегая по мне скучающими взглядами. Один из военврачей, видимо старший в комиссии, полковник медицинской службы, взял в руки мою медицинскую карту и стал бегло пролистывать ее, шевеля толстыми губами и негромко озвучивая разбросанные по разным страницам отметки: «ПЛ» (что означало: «подводная лодка» или «годен без ограничений»). Полковник долистал мою карту до конца, поднял голову и, зевая в кулак, спросил:

– Есть вопросы к комиссии?

Это был он – мой шанс! Я сделал шаг вперёд, звонко впечатав голую пятку в потертый линолеум.

Полковник напрягся.

– Товарищ полковник! Прошу направить меня служить в морскую пехоту! Я спортсмен, имею второй юношеский разряд по борьбе.

Про борьбу и второй юношеский разряд я, конечно, малость приврал (я всю жизнь вообще-то прыжками с трамплина на лыжах занимался), но «второй юношеский» был не особо-то и разряд. Члены комиссии переглянулись, явно не ожидая такого рвения.

– Боец, здесь кричать не положено. Не в атаку идёшь, – медленно протирая золотые очки, сказал старший в комиссии.

– Я хотел как лучше, товарищ…

– Не надо как лучше, надо как положено.

Члены комиссии посовещались. Полковник сделал в моей карточке какую-то отметку, встал и торжественно произнёс:

– Комиссия сочла возможным удовлетворить просьбу призывника Федотова и направить его на службу в военно-морской флот. Дату призыва вам сообщат повесткой.

– Спасибо, товарищ полковник! – радостно выкрикнул я.

Скрипнув босыми пятками по линолеуму, я лихо развернулся на месте и строевым шагом вышел в коридор. Все мое существо ликовало.

– Сле-е-дующий! – раздался дежурный голос.

– Ну как? Куда тебя? – посыпались на меня со всех сторон вопросы.

– В морскую пехоту! – гордо выпалил я.

– Вот это да!.. Повезло!.. – завидовали ребята

Одно обстоятельство, всё же, немного омрачало мое ликование. По правде говоря, я не совсем понимал, что произошло. Почему полковник сказал просто: «военно-морской флот»? Я же просился в морскую пехоту! Перепутал? Но я же ясно просил. Нет, не может быть, чтобы он перепутал. Морская пехота хоть и относится к морскому флоту, но это – не три, а два года. Это большая разница! «Разберутся. Не могут не разобраться», – успокаивал я сам себя. Я же просил…

Это сейчас, отслужив три года на флоте, я грустно улыбаюсь своей тогдашней наивности, а тогда… Тогда мне просто было восемнадцать лет.

Питерский призыв

Когда государство от тебя что-то хочет, оно называет себя Родиной.

(Поговорка)

С высоких сопок Дальнего Востока,

Где раньше всех встречаем мы рассвет,

С прекрасной бухты Золотого Рога,

Шлю вам матросский пламенный привет!

(Флотский фольклор)

В указанный на повестке день, заранее бритый наголо, я в сопровождении взволнованных родителей добровольно явился в военкомат для прохождения воинской службы. Настроение было веселое и приподнятое; какое обычно бывает перед началом увлекательного приключения. Весело перешучиваясь с другими призывниками, я пригнулся к окошку дежурного, протянул паспорт и назвал свою фамилию.

В ответ майор, довольно потертого вида, протянул мне из окошка листок бумаги, вроде квитанции: «Вот здесь фамилию свою напиши. И инициалы напиши, только сокращенно, и распишись.» Я расписался и передал бумагу обратно вглубь окошка.

– Получишь после службы Родине, – ухмыльнулся майор, пряча в ящик стола мой паспорт.

– Чтобы не сбежал, – пояснил кто-то поблизости.

Неплохо устроено. Без паспорта ты ноль: ни на работу не устроишься, ни на учебу. Впрочем, тогда я не придал этому обстоятельству особого значения: порядок есть порядок. Армия!

Я вышел во двор. Возле военкомата гудела разномастная толпа призывников и родителей. Все ожидали «покупателей», так здесь все называли офицеров, откомандированных от разных воинских частей за, так называемым, «молодым пополнением». Моим «покупателем» оказался флотский капитан-лейтенант, его сопровождали два матроса.

В толпе шумели, смеялись, утирали глаза платочками и уже в который раз на прощанье обнимались и говорили напутствия: ожидалось, что вот-вот начнётся отправка. Наконец во двор вышел военком, полнолицый и важный подполковник. В фуражке, прозванной «аэродромом» из-за огромного круглого верха, он выглядел очень воинственно, за что тут же получил кличку «Пистон».

Пистон вышел на середину двора в сопровождении тощего долговязого капитана и приказал построить призывников на перекличку.

– Становис-с-с-с-с-сь! – с долгим подсвистом прокричал капитан.

Толпа немного присмирела, но на команду не среагировала.

– Бойцы! – зычно гаркнул Пистон. – Команда «становись» выполняется бегом!

В разномастной толпе началось броуновское движение, из неё поодиночке и кучками отделялись призывники и постепенно сбивались в нечто похожее на строй. «Капитан, доложите о наличии призывников», – распорядился военком. После переклички выяснилось, что отсутствует один призывник по фамилии Бакурадзе. Родители начали поиски.

Пистон двинулся вдоль неровного шевелящегося строя, придирчиво осматривая наш внешний вид. Выражение на его лице сложилось такое, как если бы он только что откусил кусок недозрелого лимона. Он остановился напротив белобрысого парня в солнцезащитных очках-капельках, одетого в модные голубые джинсы с красной надписью «USA», красиво вышитой на накладном кармане. Фуражка-аэродром подпрыгнула на красной пистоновой лысине.

– Товарищ призывник! – Пистон гневно вытаращил глаза на иностранную надпись. – Что у вас с формой одежды!?

Паренёк с недоумением поглядел на свои джинсы: не испачкался ли где по неосторожности:

– А что?

– «Что?!!» Он говорит мне: «А что?»!.. Вы почему явились на призыв в масштабе Советских Вооруженных Сил в штанах наиболее предполагаемого противника!?

– Джинсы как джинсы… – новобранец продолжал растерянно осматривать себя то спереди, то сзади, крутя стриженной головой.

– Товарищ призывник, я вижу, что через эти штаны мировой империализм уже проник к вам в голову!

Наконец до паренька дошло, в чём дело, и он с готовностью пояснил:

– ЮСА – это просто название страны. По-английски.

– По стойке «смирно» стоять не умеет, а разговаривает! – обратился Пистон к притихшему строю. – Товарищ призывник, если вы хотите что-то умное сказать, то лучше молчите. Причина неуставных отношений в армии и начинается с ношения таких вот штанов неустановленного образца.

С выражением полного морального превосходства на лице, военком, продолжил движение вдоль строя, переходя к следующей жертве.

– А у вас, товарищ призывник, – обратился он к смуглому кудрявому парню в широких тренировочных шароварах, – что у вас из карманов топорщится?

– Естественная неровность одежды, товарищ дважды майор!

Пистон на какое-то время задумался, но ненадолго: – Ещё один клоун нашелся. Я вам, товарищ призывник, не дважды майор, а одиножды подполковник Советской армии! Для тех, кто не разбирается в звездных отличиях, поясняю: это над майором и под полковником. Ясно?

Кучерявый кивнул головой, понятливо улыбаясь.

– Разболтались в гражданских условиях. Ну, ничего. Другие офицеры нашей армии, – Пистон сделал неопределённый жест рукой в сторону «покупателей», – не такие добрые папы Карло, как я!.. Стешут вам все естественные и неестественные неровности по самое «не балуй»!

И тут перед строем вытолкнули худенького и испуганного недостающего Бакурадзе.

– Как фамилия? – грозно вопросил Пистон.

– Бакурадзе…

– Почему отсутствуете, товарищ призывник?

– Я в туалет ходил.

– В туалет! Вы бы еще в театр сходили!.. Ничего, в армии вас быстро отучат оправляться в неуставные моменты времени… Встаньте в строй!

Бакурадзе, потупившись, протиснулся в самую глубь строя, подальше от начальственных глаз.

Военком прекратил осмотр, вышел на середину двора, многозначительно вскинул голову и, дождавшись полной тишины, торжественно провозгласил:

– Служба Родине, товарищи, – священный долг каждого советского юноши! Идеальные солдаты нам не нужны. Наше дело их воспитать. Из вас, мальчиков-призывников, мы сделаем мужчин-защитников Родины!..

Говорил Пистон долго и эмоционально, а закончил свою речь приподнято-призывно: «По машинам, товарищи!»

Поехали! – пронеслось у меня в голове. Я обнялся с родителями и не мешкая полез в крытый грузовик. Я тогда ещё не отдавал себе отчета в том, что увижу их только через три долгих года. Мы не знали, ни куда нас везут, в Сибирь или в Афганистан, ни в какой род войск нас действительно приписали: то ли в десантники, то ли во флот, то ли в стройбат. Наши провожатые молчали, строго храня только им понятную военную тайну. Наконец я не выдержал и спросил главного из них:

– Товарищ, капитан-лейтенант, а куда нас везут? В чем военная тайна-то?

– Военная тайна не в том, куда вас везут, товарищ призывник, а в том, что везут именно вас, – загадочно ответил офицер и замолчал.

Я понял: спрашивать бесполезно. Почему нам ничего этого не говорили, мы не знали, но как-то слепо верили в глубокий смысл всего происходящего. Это теперь я понимаю, что вся военная логика и весь глубокий смысл заключаются в одном единственном ёмком слове начинающемся на «долбо» и кончающимся на «изм», а тогда… тогда я свято верил: раз не говорят, значит так надо.

Впрочем, если честно, то тогда мы по этому поводу особо не напрягались. Мы весело перешучивались и глушили зашхеренные по разным местам горячительные напитки. Хоть на предмет спиртного нас и обыскивали в Военкомате, но куда им до нашей молодой здоровой смекалки. Мой сосед, слева, засунул резиновый шарик во флягу, заполнил его водкой, завязал и протолкнул внутрь, а сверху залил клюквенным соком. Хочешь – проверяй, даже попробуй, сок как сок, а проколи шарик иголкой – вот тебе и вечный кайф! Некоторые из будущих защитников Родины уже с трудом держали свои туловища в вертикальном положении.

– Не понимаю, как можно так пить? – возмущался сопровождающий нас офицер. – Ну, выпил одну стопку, ну две, ну литр, но зачем же так напиваться?..

– Не боись, товарищ военный, – успокаивал его, заплетаясь языком, щербатый парень в зелёном вязаном свитере, – перед армией святое дело выпить-закусить… Даже песня такая есть… – и вязаный свитер уныло затянул:

 Мама, не ругай меня, я пьяный,Я сегодня пил и буду пить.  

Мы дружно подхватили:

 Потому что завтра утром раннимПовезут нас в армию служить.  

– Отставить песню! – приказал офицер и добавил: – И везут вас не в армию, а на флот.

Мы переглянулись: на флот! Так мы на шаг продвинулись к разгадке «военной тайны». Осталось догадаться, где находится конечный пункт нашего следования.

– Хилое поколение растёт, – не унимался сопровождающий офицер, – пьёте, курите, безобразия безобразничаете… Вот, посмотрите, даже девушки курят, – он указал на проходившую по тротуару пару. – Парень идёт, курит, девушка идёт, курит… А потом у них такие же дети появляются…

– Мода такая.

– Что мода!.. Вот я не курю и в рот не беру…

Молодой хохот потряс грузовик, а офицер уточнил:

– …Спиртного… Отставить нарушение субординации смехом!

Разомлев от горячительных напитков, мы понемногу начали собирать остальные части головоломки. Вторым ключом стали написанные золотыми буквами на ленточках бескозырок сопровождающих нас и молчащих всю дорогу матросов слова – «Тихоокеанский флот». А уже в аэропорту мы увидели высвеченное на электронном табло рядом с номером нашего рейса название города – Владивосток.

Page 2

Попал на флот гордись, не попал – радуйся.

(Поговорка)

Справка: Внучатый двоюродный племянник – внук двоюродного брата или сын двоюродной племянницы или троюродный внук. Обратным отношением является троюродный дед.

В октябре 1983 года ученику лесотехнического техникума города Ухты Роману Фролову пришла наконец долгожданная повестка из Военкомата. Он давно и с нетерпением ждал этого момента и даже волновался, что повестка не приходила. Как и все его друзья, Рома даже не думал «косить» от армии. Служить считалось нормальным, правильным, обычным делом. На тех, кто не служил, смотрели как на каких-то неполноценных, дефективных. Все знали, что освобождают от службы, как правило, только по какой-нибудь болезни.

В это время, шел разгар военных действий СССР в Афганистане, а на телевизионных экранах в программе «Служу Советскому Союзу!»: сменяли друг друга бодрые репортажи из воинских частей и гарнизонов; улыбающиеся статные и бравые солдаты и матросы красиво ходили строем, лихо преодолевали полосы препятствий и бодро рассказывали о том, как им повезло, как много нового они узнали и чему интересному научились в своей новой дружной армейской семье. Об Афганистане телевизор не распространялся. Правда, изредка проскакивали короткие и неизменно оптимистические вставки о выполнении где-то кем-то интернационального долга. И снова красивые картинки – бравые солдаты и увлекательные патриотичные репортажи.

Обрадованный с повесткой в руках Рома в назначенный день явился в местный военкомат. В тесном казенном помещении собралось ровно двадцать восемь призывников: явились все, кто получил повестку. Бросилось в глаза, что все были крепкие, спортивные, как на подбор. Многих Рома знал в лицо. Ухта – город маленький, и все эти ребята мелькали в единственном на весь город Дворце спорта, в разных спортивных секциях, вроде бокса или легкой атлетики. Рома и сам с третьего класса занимался там и самбо, и плаванием, и даже лыжами. Жилистый и спортивный, он, однако, оказался среди собравшихся здесь крепышей чуть ли не самым мелким.

Ребята в военкомате в этот день собрались сообразительные и сразу смекнули, что это неспроста, если вызвали одновременно почти всех спортсменов-одногодков города…

К ним в коридор вышел широкоплечий прапорщик и без всяких обиняков, прямо и заявил:

– Ну, что, пацаны, в Афганистан готовы?

В Афганистан! Ещё бы, не приобщиться к такому интересному мероприятию! Кто же не хочет? Приключение, да ещё какое! Да и, кроме всего, отличная возможность на халяву из Ухты выбраться, на мир посмотреть. Будет, что потом вспоминать-рассказывать!..

– А почему бы нет. Конечно. Можно и послужить! – послышалось со всех сторон.

– Товарищ прапорщик, а отбор по росту будет проводиться? – забеспокоился Рома. – У меня, например, только метр шестьдесят девять?.. Меня возьмут?..

– Не дрейфь, браток. Там вытянут! – прапорщик похлопал Рому по плечу. – Короче, если возражений нет, вы все причисляетесь к афганской команде номер 54К… Говорить родителям или нет, решайте сами…

Рома про себя твердо решил, что матери про Афганистан говорить точно ничего не будет. Скажет просто: команда 54К – и всё. Зачем человека зря тревожить. Страшного-то ведь ничего нет.

Через неделю началась подготовка. В подвальчике одной из жилых пятиэтажек для них создали специальную парашютную школу. От ДОСААФ выделили инструктора. Занималась команда 54К полгода по два-три раза в неделю. К концу занятий со стандартным десантным парашютом Д-5, именуемом в простонародии: «Дуб», когда на его укладку по нормативу отводилось сорок пять минут на двоих укладчиков, Рома один, с закрытыми глазами, управлялся за пятнадцать. Но сколько же можно укладывать! Уже хотелось, наконец, хоть разок и прыгнуть.

Вскоре начались и прыжки. Три прыжка с временным прибором, когда парашют раскрывался автоматически через назначенные секунды. И два прыжка с высотным прибором, где самому дёргать за кольцо приходилось, а прибор только страховал, если кто потерял сознание или з-заикаться с-стал, от-тсчит-т-тывая с-сек-кунды. Для таких прыжков их специально два раза в Сыктывкар возили на базу ДОСААФ.

На этой самой базе они в первый раз и услышали странное название – «Спецназ ГРУ». Оба слова в начале восьмидесятых были словами неизвестными, интригующими своей таинственностью: На базе выяснилась и расшифровка: Войска Специального Назначения, Главное Разведывательное Управление. Вот, оказывается, куда их все полгода так усиленно готовили! Спецназ – элита! Не какая-нибудь там обычная десантура.

Подготовка наконец закончилась, и будущим спецназовцам оставалось теперь только ждать следующей повестки. А вскоре ребята из афганской команды стали эти повестки получать. Требовалось явиться для окончательной «приписки» к определённому роду войск. В военкомате всех ребят из пятьдесят четвёртой команды назначили в Спецназ ГРУ (армейская разведка), но соблюдая режим секретности, озвучили, что приписали к погранвойскам КГБ. Всем назначали один день призыва – 28 апреля 1984 года. Ну, вот и дождались! В Афганистан! На войну!

Роман Фролов тоже явился по повестке в военкомат – за своей, уже решенной за него судьбой.

– Держи! – сказал дежурный капитан и вручил Роме приписной талон.

Рома глянул и не поверил своим глазам: в документе стояла совсем другая дата призыва: 9 мая 1984 года. Как раз День Победы.

– Не понял? – опешил Роман. – А как же ребята? Они же все 28 апреля?

– Ты пойдёшь служить на Флот, – не стал вдаваться в подробности капитан. – Всё. Иди. Поздравляю!.. Следующий!

Что за чертовщина?!.. Всё рушилось! Все ожидания – к черту! Как же ребята? Как же Афган? Нас же полгода готовили! Как же Спецназ ГРУ?! Какой флот?! Какие ещё, на фиг, три года?!

– Да ладно, пацан, не переживай, – успокаивал расстроенного призывника военкоматовский прапорщик, – может, тебя ещё в морскую пехоту определят… Там два года…

– Какая, там, Морская пехота?! Там в штурмовых бригадах у всех рост 186 сантиметров – минимум! Это в десантуре всего 172…

Так прапорщик и не успокоил.

Вернулся Рома домой, подавленный, грустный. Как всё объяснить матери и про команду 54К, и про флот, и про три года? А ей и самой было что своему сыну поведать. Оказывается, у неё на работе была подруга. А у подруги работал в военкомате муж заместителем начальника! Когда pомина мама рассказала своей подруге про команду 54К, та, разузнав у мужа подробности, всё ей быстренько в деталях и красках расшифровала. И про спецназ, и про ГРУ, и про Афганистан.

Получив такую неожиданную, исчерпывающую и интересную, а главное, своевременную информацию, Ромина мама, недолго думая и никому ни о чем не говоря, тихой сапой нанесла визит в военкомат:

– Как так? – говорит. – Какой ещё 54К?! Он же внучатый племянник! У него же целый дедушка адмирал! Бывший командующий Тихоокеанским Флотом! В честь него корабль назван! Фокин Виталий Алексеевич – он ведь двоюродный брат моего отца! У меня же девичья фамилия – Фокина!

Ну, в военкомате, сначала в ступор впали, а потом суета поднялась. Не на шутку. Н-да, ничего себе промашка вышла!.. Адмирал!.. Командующий!.. И даже корабль назван!.. Это же политический момент! Внучатый племянник служит на корабле имени своего легендарного деда! А мы что? Чуть не оскандалились! Едва флотскую династию не прервали!

– Очень хорошо, что вы гражданочка к нам так своевременно зашли. Где красная ручка?!!

Так в Роминой учетно-послужной карточке появилась, выведенная красной ручкой, жирная и окончательная резолюция: «Только 51288».

И призывник Роман Фролов, внучатый двоюродный племянник своего знаменитого троюродного деда, отбыл служить в воинскую часть 51288, что в расшифровке означало корабль Тихоокеанского флота – ракетный крейсер «Адмирал Фокин».

ПТК

Флот это школа жизни, но лучше её пройти заочно.

(Флотская поговорка)

С моим другом Димкой Голиковым, щеголявшим завидными для восемнадцатилетнего пацана усами и знающим, казалось, ответы на все вопросы, я познакомился за год до призыва. Нас обоих через Военкомат распределили в школу корабельных электриков. В течение года мы с ним три раза в неделю, после работы, дисциплинированно ездили на трамвае в пригород на обучение. В школе мы разбирали на части корабельное электрооборудование, проходили испытание в барокамере, одетые в водонепроницаемые костюмы и закупоренные в отсеке: учились затыкать пробоины в корпусе корабля, погружались с аквалангом и даже изучали болезни водолазов.

Особенно на меня произвела впечатление болезнь под названием «полная компрессия». Как мене объяснили, это когда, в случае разгерметизации мягкого резинового костюма, весь водолаз компактно закомпрессовывался давлением воды в круглый медный шлем. Я вот только позабыл, как от этой болезни надо лечить…

Нас призвали служить 13 Мая, как раз в Димкин день рождения. Так что, его девятнадцатилетние мы в шумной компании однопризывников справляли на высоте одиннадцати тысяч метров, летя самолетом из Ленинграда во Владивосток. Ребята со всего салона внесли свою посильную лепту в оформление праздничного стола разнообразными спиртными напитками и домашними разносолами, и долгие часы полёта пролетели незаметно.

По прибытии во Владивосток нас из аэропорта привезли на ПТК – приемно-техническую комиссию или накопитель новобранцев регионального масштаба. Всё здесь: и забор с колючей проволокой по периметру, и деревянные бараки на 200 человек – было ново и интересно. Где-то, в каком-то фильме про людей в полосатых робах я уже видел похожую картинку… Понимая наше состояние, сопровождавшие тут же пояснили, что это на самом деле территория воинской части морской пехоты, а не то, что мы подумали…

Нас распределили в барак № 2. Я в первый раз в жизни был в настоящем бараке! Раздвинув огромные двустворчатые ворота, мы с Димкой с любопытством проследовали внутрь. В нос ударил бодрящий запах грязных носков и пота. С непривычки, поморщившись, мы осмотрелись. Три уровня длинных сплошных деревянных нар тянулись по обеим сторонам барака, оставляя проход посередине. На нарах, вплотную друг к дружке, как на стеллажах, копошились разномастные представители всех советских республик: русские, хохлы, узбеки, таджики, чеченцы, армяне и те, о существовании национальности которых я даже и не догадывался…

– Урюки, – пояснил кто-то сбоку.

Я не был особо силён в этнографии и с благодарностью впитал в себя эти новые интересные сведения.

Наше появление в бараке особого интереса не вызвало. Некоторые из лежавших на нарах разглядывали нас скучающими взглядами, кто-то играл в карты, кто-то храпел, а один из урюков, прямо у нас над головой, деловито и сосредоточенно занимался самоудовлетворением. Чтобы ему не мешать, мы с Димкой вышли во двор подышать свежим воздухом.

– А ты знаешь… – сказал вдруг Димка. – Мой отец тоже здесь неподалёку служил – на Чукотке. И даже на Кубе был.

– На Кубе?

– Ну да. Как раз во время, когда между нами и Штатами чуть ядерная война не началась.

– «Карибский кризис» что ли?

– Ну, да.

– Ну и как, ему Куба понравилась?

– Да он её и не видел совсем. Его и ещё пару тысяч таких же, как он, в гражданские костюмы переодели и в трюм гражданского сухогруза погрузили. Так их, до самой Кубы, в трюме и везли, чтобы америкосы ничего не заподозрили. Выпускали на палубу свежим воздухом подышать только ночью группами по двадцать человек, когда американских разведывательных самолётов не было, а то те прямо над палубой летали.

– Так что, их на берег так и не высадили?

– Какой там… Они два месяца около Кубы в трюме просидели, а потом, когда Хрущев с Кеннеди о чем-то договорились, их так же, не вынимая из трюма, обратно привезли…

Мимо барака, понуро опустив голову, шёл морской пехотинец. Это был первый увиденный мной вблизи настоящий морской пехотинец. Я с завистью смотрел на его черную форму. Он поравнялся с нами, и я, желая завязать разговор и расспросить про службу, обратился к нему с логичным, как мне казалось, вопросом:

– Слышь, а ты не знаешь, нам постельное белье дадут?

Морпех вздрогнул от неожиданности, оглянулся по сторонам и сплюнув в дорожную пыль посоветовал:

– Вешайтесь, духи!

Этот полезный совет я слышал потом много раз, особенно в первые недели службы. Позже, когда у нас на корабле, в носовом гальюне, не выдержав насмешек, повесился один из двух братьев-близнецов, только что призванных к нам на корабль из подшефной Хакасии, я вспомнил этого морпеха в его потрепанной черной робе.

Кроме нас на ПТК завезли ещё около тысячи человек. Новоприбывшие быстро разделились по группам: по явно выраженному этническому признаку или по городу призыва. У нас с Димкой в этой разноликой и разномастной обстановке тоже сработал инстинкт самосохранения: мы примкнули к «питерским».

– Э-э-ээээ! – раздался во дворе то ли надрывный хрип, то ли протяжный вопль.

Бледный парень, в сером измятом костюме, с перекошенным судорогой лицом, бился на пыльной земле посреди двора в эпилептическом припадке. Белая пена пузырилась у него изо рта. Все столпились вокруг, но никто не знал, что надо делать.

– Пацаны! Чурки наших бьют!.. – чей-то призывный вопль заставил всех обернуться.

Ошалелая славянская братия, которая, к счастью, в этот заезд на ПТК представляла большинство, моментально среагировала. Позабыв про эпилептика и не разбирая, что к чему, кто наши, кого и за что бьют, все побежали на крик, тыча по пути кулаками в морды попавшихся под руку незадачливых представителей братских народов и народностей. Впрочем, хотя урюков на ПТК было гораздо меньше, они держались сплоченней, чем мы, и в локальных потасовках давали славянам достойный отпор.

Под вечер, усталые и полные новых впечатлений, мы вернулись в барак. Так прошел мой первый день на службе. Оставалось еще 1097.

На третий день разнёсся слух, что нас наконец переоденут в военную форму и мы станем похожи на настоящих вояк. В ожидании скорого расставания с гражданской одеждой многие стали оригинальничать, вырезая на одежде разные фигуры и узоры. На некоторых уже висели такие фигурные лохмотья, что было непонятно, как они ещё держатся на плечах или на поясе…

– Ты чё, салага, делаешь?! – раздался вдруг чей-то гневный вопль.

Невдалеке от нас, «ПТКашный» мичман, подскочил к пареньку с красными буквами «USA» на голубых джинсах. Мичман застал его как раз в тот момент, когда тот закончил распускать на ленточки свои политически неправильные импортные штаны. Паренёк, хлопал глазами, держа в застывшей руке лезвие безопасной бритвы.

– Ты чё свои глаза на меня смотришь? Когда духа ругают, он должен встать смирно и покраснеть!

– Я думал можно…

– Можно?!.. Тебе, дух, можно только удавиться, а форму гражданской одежды портить тебе никто добро не давал!

– Мне никто не сказал…

– Не сказал – ему!

Вокруг паренька и мичмана, собралась пестрая толпа призывников.

– До прэсяги шо хотим, тэ и дилаим … Наша одежа… – протиснулся сквозь толпу и вступился за паренька коренастый хохол.

Мичман сжал кулаки, но оглядевшись вокруг и оценив численный перевес и атлетическое сложение коренастого, сплюнул сквозь зубы, повернулся и поспешил ретироваться, посматривая, однако, на ходу, не портит ли кто ещё свою одежду.

Чем ближе наступала долгожданная минута переодевания, тем четче мы ощущали на себе алчные взгляды служивших на ПТК вояк. Особенно те из нас, кто прибыл в импортных шмотках. Загоняли ли местные служивые нашу одежонку? Кому и почем? Честно скажу – не знаю. Но их ревностное отношение к порче исключительно импортных вещей иначе было сложно объяснить. Мы складывали нашу гражданскую одежду в чемоданы, надписывали адреса для отправки домой. Но куда уходили все эти посылки и уходили ли они вообще, я тоже не знаю. Знаю только, что мой чемодан, с поношенными отечественными брюками и свитером до моего дома в Питере так и не добрался…

Часть 2На корабле

Корабль

Кто видел море, корабли

Не на конфетных фантиках,

Кого гоняли так, как нас,

Тому не до романтики.

(Флотская песенка)

На третий день нашего пребывания на ПТК нас, наконец, переодели в матросскую форму. А на шестой день судьба в лице равнодушного капитан-лейтенанта распорядилась так, что моего друга Димку Голикова отправили на полгода в учебку на остров Русский, а меня и еще шестерых питерских ребят прямо на корабль.

Я наскоро попрощался с другом и в сопровождении виновато улыбающегося капитана третьего ранга Трахова, который был делегирован с корабля за молодым пополнением, зашагал вместе со своими новыми приятелями, навстречу судьбе. Нам, всем, не терпелось узнать: куда нас всё-таки определила эта судьба. Понятно, что с морской пехотой я пролетел. Понятно, что из Питера – колыбели Балтийского флота нас пригнали через восемь часовых поясов служить во Владивосток, на Тихоокеанский флот. Но куда же, куда конкретно нас все-таки забирают? По дороге мы засыпали нашего сопровождающего кучей вопросов.

– Товарищ капитан третьего ранга, а нас куда? На корабль?

– На корабль, – смущенно улыбаясь, как если бы ему было за что перед нами извиняться, ответил наш сопровождающий.

– А на какой корабль? Какого ранга?

– Первого. Ракетный крейсер «Адмирал Фокин», – выдавил из себя ответ Трахов и добавил, как бы извиняясь. – Только он, в некотором смысле, на ремонте…

Мы не обратили на это уточнение никакого внимания.

– Первого ранга! Ух-ты! – мы радостно переглянулись между собой.

К тому времени мы уже успели узнать, что на флоте все надводные корабли делились на четыре ранга – от катеров до крейсеров. К первому рангу относились самые большие корабли! Во, повезло! До этого момента я ни разу в жизни не видел ни одного настоящего боевого корабля, кроме Авроры разумеется. Чего уж там говорить о современном ракетном крейсере, и к тому же первого ранга! Я рисовал в уме радужные картины, крейсер представлялся мне чем-то таким большим и никелированно блестящим. На палубе суровый боцман с золотой дудкой и матросы, все как один, исключительно в белых штанах – красота. Я даже подумал: черт с ним, с лишним годом, зато какая романтика!

По пути, я крутил по сторонам головой, рассматривая незнакомый мне город Владивосток. По сравнению с Питером он казался довольно небольшим. Каменные и деревянные дома были раскиданы по многочисленным сопкам, окружавшим просторную бухту. Я не сразу заметил, как мы зашли на территорию судоремонтного «Дальзавода», где, как нам объяснил наш сопровождающий, и должен был стоять наш красавец-крейсер. Мы шли вдоль причала, мимо пришвартованных разномастных судов и суденышек. Тут были ледоколы, сухогрузы, рыболовные сейнеры, катера… Ни одно из них даже близко не напоминало тот никелированно-сверкающий образ, который я сотворил в моем воображении. От нетерпения я то и дело вытягивал шею, всматриваясь вдаль. Я старался не пропустить момент, когда передо мной предстанет наконец мой ракетный крейсер!

– Ну, вот и пришли, – виновато улыбнулся сопровождающий нас офицер.

Я нетерпеливо завертел головой. Из-за стоявшей у причала громадины, в виде гибрида строительных лесов и ржавого метала, мне было плохо видно, что там еще есть вокруг.

– Как это пришли?.. А где же крейсер?

Тут мой взгляд упал на сходни, соединявшие эту опутанную паутиной разномастных шлангов и кабелей плавучую кучу металлолома с причалом. По обеим сторонам трапа, ведущего на этот гибрид, можно было различить полинялую надпись – «Адмирал Фокин». Я почувствовал, как к горлу подступает комок и неприятно закололо под ложечкой. Но надежда умирает последней. Я упорно не хотел верить, что этот странный объект имеет хоть какое-то отношение к моему крейсеру.

– Проходите, ребята, – сказал Трахов.

Эти слова добили мою еле теплившуюся надежду, как контрольный выстрел в голову. Я, как в тумане, с трудом передвигая ногами, поплёлся вслед за своими товарищами вверх по трапу и впервые в жизни поднялся на борт ракетного крейсера «Адмирал Фокин». На этой железной посудине, длиной сто сорок два и шириной чуть больше четырнадцати метров, практически без схода на берег, мне предстояло провести следующие три года жизни. По ту сторону трапа оставались счастливое детство, юность, беззаботная гражданская жизнь, а по эту – меня ждала ржавая реальность и томительно тревожная неизвестность.

Фокинцы

Флот вам не тюрьма, здесь три года оттрубил – и свободен.

(Реплика офицера)

Справка: Некоторые технические сведения о корабле почерпнуты из статьи капитана 1 ранга В. П. Кузина. Альманах «Тайфун» № 1, 1996 г.

Для тех, кто не служил и не знаком с неуставным табелем о флотских рангах, термины из которого часто встречаются на страницах этой книги, поясню: неуставная иерархия на корабле формируется по сроку службы.

На флоте, когда служат три года, существуют следующие семь ступенек:

1. Дух – от присяги до шести месяцев службы (до присяги вообще – Запах);

2. Карась – от шести месяцев до года (нужно отметить, что на флоте слово карась ещё означает носок, то есть тот предмет, который словарь обыкновенного русского языка определяет как «короткий чулок, не доходящий до колен»;

3. Борзый карась – от года до полутора;

4. Полторашник – от полутора до двух лет;

5. Подгодок – от двух лет до двух с половиной;

6. Годок – от двух с половиной лет до приказа о демобилизации;

7. Гражданский – после приказа о демобилизации до увольнения в запас. Этот срок по Уставу не может превышать трёх месяцев, и увольняемые считаются «дембелями».

В задачу годков и подгодков входит: заставлять полторашников правильно «строить» (воспитывать) молодых, кто по иерархии находится ниже, под ними. Полторашники, которым годки уже предоставляют многие послабления в манере поведения и в форме одежды, обязаны заставлять карасей и духов «шуршать» (то есть, выполнять все «грязные» работы по кораблю). В противном случае им придется делать всю эту работу самим. А у духов и карасей всё просто. У них всего две основные обязанности: «шуршать» и быть бесправными объектами для физической и психологической разгрузки старослужащих.

Разгрузка, в лучшем случае, проявляется в простых приколах, а в худшем – в систематических избиениях и издевательствах. А масштабы издевательств ограничиваются лишь извращенной фантазией скучающих без дела годков. Про такую разгрузку на флоте говорят: «зверкуют годки». Конечно, все люди разные и не все годки практикуют «крутую» годковщину. Многие стараются как можно меньше бить и унижать молодых матросов, но, повинуясь заведенным правилам, гоняют и заставляют карасей «шуршать», внося тем самым в годковщину и свою посильную лепту. Другие же с удовольствием и особой изощренностью издеваются над подвластными им людьми.

Подобная годковщина происходит в основном именно от скуки и безделья. Когда корабль выходит в море на боевую службу и экипаж занимается делом, то число «зверкующих» годков-упырей резко уменьшается…

«Убийцу авианосцев», ракетный крейсер «Адмирал Фокин», на котором мне выпало служить, спустили на воду с верфей Ленинградского судостроительного завода имени Жданова 26 марта 1961 года. Если посчитать, то практически день в день за семь лет до моего рождения в этом же славном городе на Неве. Проект, по которому велась разработка нашего корабля, получил в СССР кодовый номер 58, а в стане наиболее предполагаемого противника – НАТО ему присвоили классификацию – KYNDA. Одновременно с кораблём разрабатывалось и его новое ракетное оружие. Это был первый отечественный надводный корабль с ракетным ядерным оружием на борту. На крейсере установили два ракетных комплекса новейшей разработки. Шестнадцать огромных (массой более четырёх тонн) крылатых ракет могли наносить со сверхзвуковой скоростью сокрушительный ядерный удар как по морским, так и по береговым целям противника. Это был по-настоящему новый, невиданный уровень ударной мощи для советских надводных кораблей того времени.

Всего с 1961 по 1963 годы на воду спустили четыре корабля-близнеца Проекта-58: «Грозный», «Адмирал Фокин», «Адмирал Головко» и «Варяг». Вообще-то, первый реально построенный ракетный крейсер Советского Союза первоначально задумывался не как крейсер первого ранга, а как эскадренный миноносец (эсминец) с довольно скромной боевой задачей: «борьба с эсминцами и лёгкими крейсерами противника». Однако впоследствии, после оценки реальной огневой мощи корабля, поставленная боевая задача стала куда более внушительная: «уничтожение авианосных группировок противника». А это уже задача не эсминца, а крейсера. Встал вопрос о переклассификации корабля. Вопрос окончательно решили летом 1962 – после того, как Никита Хрущев лично посетил первенца Проекта 58 «Грозный» и остался в восторге от красавца корабля и от результатов показательных стрельб. С тех пор все корабли Проекта 58 уверенно причислили к классу крейсеров, подклассу «ракетный крейсер» – корабль 1 ранга.

Крейсера-близнецы Проекта 58 с начала 60-х годов несли боевую службу в составе всех четырех флотов нашей страны. По-разному сложились их судьбы, и экипажи каждого корабля гордились тем, что служат именно на своём ракетном крейсере. Я, конечно, не могу быть полностью объективным, но мне иногда казалось, что у моряков ракетного крейсера «Адмирал Фокин» эта гордость выражалось как-то по-особому.

Когда я впервые ступил на палубу ракетного крейсера «Адмирал Фокин», он уже долгие шесть лет стоял на ремонте в «Дальзаводе». Ржавеющий, опутанный сетью кабелей и строительных лесов, корабль представлял из себя жалкую тень прежнего красавца-крейсера. В прошлом остались дальние походы и боевые службы у берегов Йемена, Кении и острова Маврикий. В настоящем – визг грохоток, сдирающих краску до металла, километры кабель-трасс, вытащенных с корабля на стенку (причал), и нескончаемые кучи строительного мусора. Единственное, что напоминало о славном боевом прошлом корабля – развивающийся на юте (корме) военно-морской флаг, начищенная до блеска рында (колокол), висевшая около покосившейся времянки рубки дежурного, и постоянно подкрашиваемая, гордая бортовая надпись: «Адмирал Фокин».

Интересная штука – человеческая натура. Даже, находясь на ржавом, вросшем в причал, полуразобранном корабле, на котором уже восемь поколений «Фокинцев» не выходило в море, всё равно ощущалась гордость за свою принадлежность к этому славному крейсеру. Эта гордость передавалась из поколения в поколение.

Когда на корабль приходили новые «духи» или «караси», годки обязательно строили их и пересказывали краткий курс боевой истории корабля: «А ты знаешь, дух, на какой ты корабль попал? Какая честь тебе оказана?… Это, душара, ракетный крейсер! Первого ранга! «Адмирал Фокин!» Куча дальних походов, боевых служб…» И дух растерянно обводил глазами строительные леса, ржавый «экстерьер» крейсера и понимающе кивал.

Если годки замечали в глазах карася некоторую неуверенность, то они непременно продолжали: «Этот крейсер, сынок, скорость тридцать четыре с половиной узла развивает!..» Новоиспечённый матрос вряд ли понимал много это «тридцать четыре с половиной узла» или мало, но по выражению лиц годков, чувствовал, что «достаточно» и он восхищенно кивал головой и цокал языком: «Мама дорогая, это же почти целых тридцать пять!..»

– То-то и оно! – ухмылялись годки, довольные произведённым эффектом.

Если же «молодой» продолжал проявлять хотя бы тень сомнения, то его непременно выводили на верхнюю палубу, на бак (нос корабля) и, как бы по секрету, сообщали: «Здесь у нас находится ЗИФ-101, зенитно-ракетный комплекс… Он сейчас демонтирован, но когда он здесь был, то… – такая мощь! …Ни один самолёт даже близко не подлетит!..» А когда карась уставал восхищенно кивать, годки хитро ухмылялись и, подмигивая друг другу, говорили: «А теперь, посмотри-ка налево, сынок.»

Чуть выше того места, где когда-то находился грозный ЗИФ-101, над строительными лесами, величественно возвышались четыре пустые трубы основной ракетной установки – главного оружия корабля. И когда карась стоял, обалдело задрав голову, и хлопал недоумевающими глазами, наступала кульминация: «А вот это, сынок, шестнадцать крылатых ракет с ядерными боеголовками. Одна такая штуковина – десять Хиросим!.. Как долбанёт – целый город в труху!

Эта аллегория напрочь взрывала молодое воображение! Последние сомнения испарялись, как дым. Карась стоял потрясённый, обводя восторженным, совершенно новым взглядом свой родной, заставленный строительными лесами корабль, и ещё в одной молодой душе зарождалась неудержимая гордость за то, что ему так повезло и он попал служить именно на этот мощный, настоящий ракетный крейсер первого ранга «Адмирал Фокин»!.. Под снисходительными взглядами улыбающихся годков рождался новый патриот– фокинец. Время пролетало быстро, и через несколько лет этот бывший дух, а теперь уже закоренелый годок, обходя те же самые строительные леса, выводил на бак новых представителей молодого пополнения и, хитро улыбаясь, говорил: «А теперь посмотри-ка налево, сынок…»

Так уж устроена человеческая природа. Человеку всегда хочется выделиться из толпы, хочется быть лучше окружающих, быть причастным к чему-то славному, героическому, хочется чем-то гордиться. И мы гордились. Гордились, что служим именно на славном ракетном крейсере первого ранга «Адмирал Фокин». Гордились, что мы – фокинцы! И мы писали домой, родным, письма, полные восторженных эпитетов по отношению к своему кораблю. И от этой гордости жить становилось немного легче. И немного легче переносились «все тяготы и лишения воинской службы». Мы скребли от ржавчины борта любимого корабля и с чувством абсолютного превосходства смотрели на проходивших мимо горе-мореманов с других «левых» кораблей…

Все поколения фокинцев, пока продолжался нескончаемый ремонт корабля в «Дальзаводе», мечтали выйти на нём в море. Все надеялись, что вот-вот придёт долгожданный приказ командующего флотом, форсированными темпами закончится затянувшийся ремонт, и они пойдут, наконец, на своём крейсере в дальний поход, рассекая волны экзотических океанов. Для восьми поколений моряков-фокинцев этой мечте так и не довелось сбыться. Им приходилось довольствоваться периодическими командировками на другие «ходовые» корабли, но и там, на чужих кораблях, они всегда оставались фокинцами, верными патриотами своего крейсера.

Эта история произошла за год до моего прибытия на корабль, рассказал мне её Роман Фролов.

Командиром крейсера в то время был капитан первого ранга Самофал. Уважаемый командир, отец матросам. Матросы его так и называли – Папа. В 1985 году, после шести лет ремонта, появилась реальная надежда, что осуществится заветная мечта «ремонтно-заводских» поколений фокинцев и весенний призыв 1984 года, выйдет, наконец-то, в море на своём ракетном крейсере. Папа в это верил. А раз верил Папа, верили и матросы.

Page 3

Однажды утром, во время торжественного подъёма флага, командир Самофал построил на юте экипаж. Как всегда отглаженный, весь с иголочки, он медленно обошел строй, придирчиво оглядывая внешний вид вытянувшихся по струнке матросов. Папа одобрительно кивал головой. Матросы старались соответствовать высоким требованиям. Оставшись довольным, Папа откашлялся в кулак и зычным голосом, торжественно объявил:

– Чтобы к выходу в море готовы были и чутье не потеряли, отправляю вас в месячную командировку на «Варяг»! Договорённость с командиром «Варяга» имеется. И смотрите, чтобы всё у меня там было «тип-топ»! Не посрамите родной корабль!

Общему ликованию не было предела: «Вот оно: «К выходу в море»! Дождались!» Вот так, с легкой руки Командира Самофала, двадцать матросов-фокинцев прибыли на гвардейский крейсер «Варяг». Правда, уже через неделю Папа забрал фокинцев обратно: дело в том, что у них с командиром «Варяга» вышел, так сказать, маленький инцидент…

«Варяг» и «Адмирал Фокин» были крейсера близнецы. «Варяг» был назван, как нетрудно догадаться, в честь своего легендарного тезки времён Русско-японской войны 1904–1905 годов, погибшего, но не сдавшегося врагу. Новому «Варягу» по наследству от старого, кроме имени, досталось ещё и гвардейское звание.

Гвардейский экипаж принял «безкорабельных», «ремонтных» фокинцев с чувством полного собственного превосходства. Это выражалось во всём: во взглядах, в поведении, в отношении. И фокинцы ответили им взаимностью. С первых же минут вступления на борт чужого корабля всё вокруг вдруг стало жутко раздражать фокинцев. Раздражало то, что бескозырки у местных моряков были с полосатыми, черно-оранжевыми гвардейскими ленточками. Эти ленточки, они тут же окрестили «ржавыми» и «матрасными». Раздражало то, что на «Варяге», как считали фокинцы, их кормили помоями. Раздражало, что сливочное масло выдавали кружочками, как у «сапогов», то есть у солдат в Армии, а не кусками, как, по их мнению, полагалось выдавать на флоте. Короче говоря, на чужом корабле фокинцев раздражало абсолютно всё.

Назревал конфликт. И конфликт вырвался наружу утром следующего дня, когда весь гвардейский экипаж и двадцать приблудших фокинцев выстроились на юте для церемонии подъема флага. Командир гвардейцев медленно вышел на середину площадки и остановился перед строем, обводя хозяйским взглядом экипаж. На секунду он задержал свой снисходительный взор на обособленной кучке матросов с черными, «не гвардейскими» ленточками на бескозырках.

– Ну-ну, прибыли, значит, – пробормотал он себе под нос. – Посмотрим, посмотрим…

Двадцать пар глаз буравили его в ответ, придирчиво подмечая каждый изъян в форме одежды нового начальства; в строю фокинцев, то и дело перешептывались:

– Гляди-ка, китель как жевал кто-то…

– Ботинки нечищеные.

– Голоса нет.

– Чехол от фуражки год как не стирался…

– Не фуражка – корыто.

– Бакланам её бросить… Чтобы полную насрали…

– Да здесь весь гвардейский экипаж так выглядит!.. «Подъём флага» называется!

Такое расхлябанное отношение к святому ритуалу подъёма флага оскорбило фокинцев до глубины души. Они-то привыкли видеть своих командиров всегда «с иголочки», с зычными голосами, а здесь полная ж… Гвардейцы хреновы!..

В первые же минуты построения авторитет командира «Варяга» в глазах фокинцев упал так низко, что достиг дна и начал рыть грунт.

Тем временем командир гвардейцев вразвалочку подошел к флагштоку и, повернувшись лицом к экипажу, натужено произнёс:

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы!

– Здравия желаем… товарищ гвардии капитан первого ранга! – вяло, в разнобой загудело со всех сторон.

Только со стороны фокинцев полное молчание – они же не гвардейцы.

Командир-гвардеец побагровел:

– Вымуштруй их! Чтобы как шелковые у меня были! – дал он команду своему помощнику.

После подъёма флага гвардейский экипаж, бросая враждебные взгляды на ершистых чужаков, разошелся. Помощник командира остался на юте один на один с фокинцами тренировать приветствие:

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы! – прокричал он, убивая строптивых чужаков взглядом.

Фокинцы, замерев по стойке смирно, молча изучали линию горизонта.

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы!!! – с пеной у рта орал в очередной раз помощник командира.

В ответ – полное молчание.

– Товарищ гвардии капитан третьего ранга, мы, вообще-то, не гвардейцы… – послышалась робкая подсказка из глубины строя.

– Не вас меня учить. Запомните! Пункт первый: командир всегда прав. Пункт второй: если командир не прав, то смотри пункт первый… Здравствуйте, товарищи гвардейцы!

Замкнуло его на «гвардейцах», и всё тут. Не свернуть мужика. Так он и здоровался с фокинцами до обеда, а те упорно молчали. Гордости тогда у ребят было выше макушки, что они – фокинцы! Так продолжалось целую неделю, пока не приехал Папа.

Командир-гвардеец тут же доложил ему по существу дела и со всеми подробностями, слюнями и выражениями. Фокинцев выстроили на юте, командир «Варяга» и Папа стоят рядом, плечом к плечу, смотрят.

– Вот, полюбуйся на этих упертых, – командир «Варяга» раздраженно ткнул пальцем в сторону фокинцев.

Папа вышел перед строем. Он хмуро обвел взглядом своих матросов и зычным голосом рявкнул:

– Здравствуйте, товарищи фокинцы!

– Здрав!..жел!!.. тов!!!.. капитан!!!!.. первого!!!!!.. ранга!!!!!! – грянули в ответ двадцать матросских глоток, да так, что чайки с гвардейских мачт попадали.

Влетело, конечно, всем ребятам от Папы по первое число за эту выходку, но в глазах у него светились искорки нескрываемой гордости за своих фокинцев…

На демарш фокинцев на гвардейском крейсере, несомненно, повлиял один эпизод, случившийся незадолго до скандальной истории с приветствием. За несколько месяцев до злополучной командировки гвардейский крейсер «Варяг» встал ненадолго в «Дальзавод», борт о борт со своим ржавеющим собратом – ракетным крейсером «Адмирал Фокин».

По случаю дня рождения корабля на «Варяге» объявили торжественный подъём флага. На фоне свежевыкрашенного, как новенького, «Варяга» застоявшийся в строительных лесах «Адмирал Фокин» выглядел бедным родственником. К тому же «Варягу» оказали особую честь: на борт в честь дня корабля ожидался сам командующий флотом!

Когда адмирал поднимался по трапу на «Варяг», командир Самофал приказал всем матросам, выстроенным борту «Фокина», развернуться лицом к гвардейскому крейсеру.

Фокинцы замерли по стойке смирно, как положено по флотскому этикету, отдавая дань уважения прибывшему командующему и гвардейскому крейсеру, у которого сегодня был праздник.

– Здравствуйте, товарищи гвардейцы! – приветствовал командующий замерших в строю гвардейцев.

– Здрав!.. жел!.. тов… адмирал! – отрывисто прокричали на «Варяге».

Стоя по стойке смирно, рука у козырька, Папа подождал, пока смолкнет гвардейское приветствие, и в свою очередь поздоровался со своим экипажем.

– Здравствуйте, товарищи фокинцы!

– Здрав! Жел!! Тов!!! Капитан!!!! Первого!!!!! Ранга!!!!!! – грянула в ответ сотня глоток, да так, что волна пошла по заливу.

Командующий вздрогнул и недоуменно обернулся: у кого праздник-то, у гвардейцев или на «Фокине»?

Папа Самофал довольно улыбнулся.

На «Варяге» был праздник. А в праздник на юте всегда поднимался особый большой шелковый флаг, и вдобавок от бака до юта через мачту натягивали цветные сигнальные флаги и флаги расцвечивания. А в честь командующего флотом на мачте надлежало поднять ещё и соответствующий должностной флаг – красное полотнище с военно-морским флагом в углу и с тремя белыми звездами.

Командующий произнёс приветственную речь. Гвардейцы прокричали «ура». Прозвучала команда: «Флаг, гюйс, сигнальные флаги и флаги расцвечивания – поднять! Равнение на флаг.»

Командующий вскинул руку к козырьку. На «Фокине» тоже поднимали свой флаг, но все взоры были устремлены на праздничный «Варяг». Папа замер, отдавая честь флагу. На гвардейском крейсере поползли вверх сигнальные флаги и флаги расцвечивания. Поплыл вверх по флагштоку огромный праздничный шелковый флаг…

Вдруг на «Фокине» охнули: на «Варяге» праздничный военно-морской флаг поднимали …вверх ногами!!! Синей полосой вверх, серпом и молотом вниз! Командующий оторопело стоял с рукой у козырька, отдавая честь перевернутому флагу, и не верил своим глазам… Тут налетевший порыв ветра сорвал сигнальные флаги и флаги расцвечивания, и всё гвардейское праздничное убранство, безвольно кружась в воздухе, полетело и запуталось вокруг мачты.

– Блин… гвардейцы…, – процедил сквозь зубы Папа.

Командующий сделал отмашку, козырнув перевернутому флагу, развернулся и, махнув рукой, ушел с гвардейского крейсера. За ним потянулась и вся штабная свита.

Чтобы командующий флотом так уходил с корабля, такого позора мне не припомнить за всю свою службу. На «Варяге» разгневанный командир объявил тогда «оргпериод» на месяц…

Так фокинцы в первый раз утерли нос гвардейцам.

А устроивший демарш на «Варяге» фокинский призыв весны 1984 в море на своём корабле, так и не вышел. Не суждено было сбыться их мечте. Так и ушло весной 1987 года это последнее заводское поколение фокинцев на дембель из Дальзавода. Я помню, как мы, первогодки, тогда торжественно провожали ребят домой. А уже через несколько месяцев мы на отремонтированном сверкающем, заново рожденном, красавце ракетном крейсере «Адмирал Фокин» вышли из бухты Золотого Рога, чтобы занять место флагманского корабля Камчатской флотилии.

Папа

Ничто так не сбивает человека с мысли, как прямой удар в челюсть.

(Фольклор)

Справка: Кнехт – спаренная чугунная тумба, для набрасывания швартовых концов (канатов)

Сопливчик – черный матросский нашейный галстук – вроде манишки. Надевается под шинель или бушлат.

Сапоги – так на флоте пренебрежительно называли солдат (не моряков). Пошло от того, что матросы служили на корабле в ботинках, а солдаты в сапогах.

Однажды, во время вечернего построения экипажа, Командир корабля Самофал – Папа вывел перед строем Петруху. Петро Ничипоренко, по кличке «Петруха», щуплый, скоромный морячок только что вернулся из отпуска с его родной Украины. Петруха стоял посередине вертолётной площадки, понуро опустив голову. Папа обвёл серьёзным взглядом экипаж и, указав на Петруху, громко объявил:

– Товарищи «Фокинцы», вот гарный хлопец Ничипоренко приехал из отпуска, который он получил за образцовую дисциплину, а в отпускном документе у него замечание от патруля.

Папа прищурившись посмотрел на Петруху:

– Ты ничего не хочешь сказать своему экипажу?

Петруха, убитый общим вниманием, сопел носом, но ничего не отвечал.

– Что молчишь, как воды в рот набрал? Объясни товарищам, за что получил замечание.

– Я в отпуске, был – тихо начал, Петруха, не поднимая головы – Шел, шел, ну а меня «сапоговский» патруль остановил. А я без «сопливчика»… в офицерском кашне был…

Экипаж заулыбался, но сделал это несколько неуверенно, глядя, как Папа сосредоточенно следит за повествованием.

– …Ну вот, майор меня и останавливает, – продолжил Петруха. – И спрашивает, почему я форму одежды нарушаю и почему у меня нет той штуки, которую матросы обычно на шее под бушлатом носят. А как «сопливчик» называется, начальник патруля вспомнить не мог. Ну, он и спросил меня, как эта штука называется, которой у меня нет, но которая у меня по уставу быть должна. Ну, я и объяснил… – не поднимая головы, тихо сказал Петруха.

Папа прервал его повествование:

– Зачитываю замечание от патруля: «Матрос, шел по улице… без кнехта на шее…»

Взрыв хохота потряс корабль. Некоторое время палуба содрогалась от приступов здорового смеха. Когда ребята немного поуспокоились, Папа обвел строгим взглядом ссутулившуюся фигуру Петрухи и отчетливо произнёс:

– Матрос Ничипоренко, за получение замечания от патруля, находясь в краткосрочном отпуске, объявляю вам 5 суток…

Папа сделал паузу. Экипаж замер, ожидая окончания приговора.

– …отпуска. За находчивость!

В первый раз за время построения Папа улыбнулся. Петруха поднял голову, и под одобрительный гул экипажа счастливая улыбка осветила его детское конопатое лицо.

Объявить – пять суток отпуска была одна из Папиных фирменных фишечек. И хотя с «пятью сутками» домой, конечно, не съездишь, но, глядишь, ещё «пол-отпуска» заработаешь, и тогда уже можно и в путь собираться…

Распустив экипаж, Папа пошел к себе в каюту переодеваться в рабочую форму одежды. Он любил вечерком надеть рабочую матросскую робу, нацепить берет с шитым офицерским крабом и пройтись по кораблю, в особенности по потаённым шхерам: проверить, всё ли в порядке в его обширном корабельном хозяйстве. Ну и доставалось потом офицерам, если недосмотрели, если допустили халтуру при приборке на закрепленном за ними участке. За залёт Папа карал строго. Тогда всем: и матросам, и офицерам доставалось по полной. Особенно все на корабле боялись его коронного наказания – «сто дней без берега». Если кому объявил, то всё – точка, обжалованью не подлежит. В течение ста дней бедолага даже шаг на берег сделать не сможет, даже чтоб мусор вынести.

И если карасям это ещё было туда сюда, они и так особо в город по увольнениям никуда не мотались, то для годков, многие из которых за время службы уже и зазнобами во Владивостоке обзавестись успели, – это было жестокое наказание. Матросы боялись этих «ста дней без берега», как огня. Папа, разумеется, это знал и без дела, направо, налево, этим наказанием не разбрасывался. Папа, вообще, без дела мало что делал, за это его и уважали. Добавлял, впрочем, авторитету и тот факт, что Командир был кандидат в мастера спорта по боксу.

В то время, как Папа начал свою проверку, на верхней палубе, под кормовой ракетной установкой, трое бритых наголо годков-осенников (дембелей осени 1985 года) решили покурить на свежем воздухе и потравить байки. На кораблях установлено строгое правило: когда корабль на ремонте, курить можно только на баке (носу), а когда корабль в море – только на юте (корме). А курить под ракетной установкой нельзя никогда и ни под каким предлогом. Но различных запретов на флоте было много, а годкам, по обыкновению, дела до них было мало.

Стоят годки, курят, поплевывая за борт, головами по сторонам крутят на случай прихвата. А то, глядишь, поймается какой-нибудь залётный карась-бедолага, тогда его можно будет и повоспитывать чуток для профилактики. Но всё вокруг тихо. Скучают годки.

И вдруг один из годков приметил: по другому борту движется невысокая фигурка в берете и матросской робе. Глаза бритоголового вспыхнули в потёмках. Карась, салага, без «добра» прошмыгнуть надумал!

– А ну, карасина, стой! – скомандовал годок.

Расправив могучие плечи, с ехидной улыбочкой, по блатному ловко перемещая хабарик из одного угла рта в другой, бритоголовый годок сделал несколько шагов навстречу вздрогнувшей от неожиданности тёмной фигурке:

– Тебе, салага, кто дал «добро» здесь шляться?!..

– А ну-ка, плыви сюда, тело! – Два других годка тоже поспешили присоединиться к воспитательной процедуре.

Папа от такого неожиданного «здрасте» и от вида надвигающихся на него грозных фигур с огоньками сигарет в зубах на секунду даже растерялся. Он не очень-то привык к подобного рода обращению. Но его растерянность продолжалась не больше секунды. Сообразив, в чем дело, он решил немного подыграть будущим страдальцам. Втянув голову в плечи и наклонив её так, чтобы не было видно шитого офицерского краба на берете, он жалобно промямлил:

– Да я, ребята, так… вас не заметил… добро пройти, ребята?

– Да ты, дух, чё, ващще оборзел?

– Раньше надо было «добро» спрашивать, салага!

– Фанеру к осмотру!

И прежде, чем Папа успел что-либо сообразить, плечистый годок сграбастал его за шиворот и со всей силы двинул ему кулаком в грудь. Раздался глухой звук удара. Папа крякнул от неожиданности и согнулся… Но тут же выпрямился и резко, по-боксерски, отмахнувшись, двинулся на годков:

– Твою мать! А ну иди сюда!

Годки шарахнулись назад. А тот, кто двинул Папе по ребрам, выпучил глаза и пошатнулся.

– Т-товарищ к-кмандир… – только и смог простонать он, но поперхнулся и осекся.

Папа открыл рот, чтобы обрушить на них весь ужас своего возмездия, но годки, не отдавая себе отчета в том, что делают, развернулись на месте и бросились бежать. Бежать с такой скоростью и с таким безрассудством, как могли бежать только люди, гонимые первобытным животным страхом.

– Стоять!!! – заорал Папа.

Но годки его уже не слышали – в ушах у них свистел ветер. Промчавшись мимо дежурного офицера на юте, они, обгоняя друг друга, куборем скатились по трапу на стенку. У бритоголовой троицы включился инстинкт самосохранения. В головах пульсировала одна единственная мысль – бежать. Бежать от Папы и от неминуемой расплаты.

Папа рванул за ними, но, овладев собой, остановился перед трапом:

– На корабль! Быстро!.. Это приказ!!!

Годки белели в темноте перекошенными от ужаса лицами, но не двигались с места. Прошла минута, другая…прежде, чем из темноты послышалось неуверенное заикание:

– Т-товарищ капитан п-первого р-р-ранга… я-а… м-мы…не знали…

Два карася на юте с плохо скрываемым удовольствием наблюдали за их душевными страданиями. А из темноты жалобно послышалось:

– Товарищ командир… вы же убьёте…

Папа немного подумал:

– Не убью. Даже «сто дней без берега» не дам. Поднимайтесь, поговорим…

Тройка беглецов, вежливо уступая друг другу дорогу, медленно, на полусогнутых, поплелась обратно на борт.

О чем Папа на юте говорил по душам с проштрафившимися годками, никто точно не знает. Но известно то, что Папа сдержал слово и «сто дней без берега» не объявил и не убил. Он их даже на кичу не отправил… Известно также то, что после этого разговора вся троица ходила по кораблю как шёлковая до самого дембеля…

Когда Петруха уходил с корабля на дембель – при оформлении дембельских документов выяснилось, что в его военном билете нет отметки о присяге! Матрос служил три года без присяги! То есть служил, будучи гражданским! Петруха был «сорокапятисуточник» попал на корабль, минуя учебку. А там, где он полтора месяца проходил ускоренную подготовку, когда всех молодых повели на присягу, он был в наряде, и про него попросту забыли! Он мог в любой момент свалить со службы домой, и никто не мог привлечь его за это к ответственности. Он ведь не говорил слова присяги: – «Пусть меня постигнет суровая кара Советского закона…» Чтобы соблюсти формальности, Петруха, стоя у флагштока, зачитал по книжке текст присяги, расписался в журнале и на следующий день сошел с корабля на дембель.

В конце того же 1985 года Командир Самофал-Папа перевёлся с нашего корабля на другое место службы; куда, называли опять-таки разное… Последнее, что я слышал: контр-адмирал Самофал А. А. служил начальником Дальневосточного регионального центра по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий.

Потомки легендарных комиссаров

Чем отличается командир от замполита? Командир говорит: «Делай, как Я!», а Замполит говорит: «Делай, как Я говорю!»

(Фольклор)

На корабле по обкатанной советской системе существовали две власти: строевая и партийная, вторая надзирала за первой. Строевые офицеры в большинстве своем работяги, профессионалы своего дела: они обеспечивали навигацию, связь, стрельбы, работу разнообразных частей и механизмов, на них держался корабль. Главный среди них – командир корабля.

Политические офицеры, в отличие от строевых, – люди труда умственного, то есть по определению руками ничего не делали. Всей их материальной части, только язык, карта да указка. Этот маленький недостаток политработники, однако, с гаком компенсировали служебным рвением и беззаветной преданностью политике партии и родного советского правительства. Задача политруков была надзирать за уровнем политической благонадежности экипажа

Почти на каждого строевого офицера, чтобы не расслаблялись, приходилось по одному такому политработнику. На нашем корабле главным среди этих столпов коммунизма местного масштаба был заместитель командира корабля по политической части – Большой Зам. В команде Большого Зама числились комсорг, пропагандист и «маленькие замы». Маленькие замы служили наместниками Большого в боевых частях, комсорг председательствовал на комсомольских собраниях, а вот чем занимался пропагандист, я сказать не могу, не знаю, да и он сам, по-моему, толком не разобрался. За всю свою службу я только однажды был вызван в каюту пропагандиста. Капитан-лейтенант вежливо встретил меня, усадил и задал пару вопросов:

– Хобби какое-нибудь у тебя на гражданке было, – в конце поинтересовался он.

– Старинные монеты собирал.

«Замкнут, индивидуалист, любит деньги», – записал пропагандист результат психологического анализа в свою в тетрадь…

Роль «маленьких замов» в жизни корабля была более заметна. Они прилежно собирали в своих сейфах компромат на всех «неблагонадежных элементов» во вверенных им боевых частях. Этим компроматом они с удовольствием делились и с Большим Замом, и с «особистом», который периодически наведывался к нам на корабль, а также с успехом использовали для вербовки своих стукачей-информаторов. Также, «маленькие замы» часто выступали в роли массовиков-затейников. Организовывали соревнования по домино или по перетягиванию каната. А, однажды, пока наш корабль стоял в «Дальзаводе», случилось и такое, что один замполит БЧ-7 даже повел матросов в соседнюю среднюю школу учиться танцевать менуэт.

Настоящей страстью Большого Зама были еженедельные субботние политзанятия. И были они его страстью совсем не потому, что Большой Зам по субботам особенно свято верил в идеалы коммунизма. Шел конец восьмидесятых, и уже мало кто из самих замполитов верил в эту идейную ахинею. Дело в том, что один раз в неделю, с утра и до обеда каждой субботы, когда весь экипаж корабля, разодетый в парадную форму рассаживался по кубрикам для проведения политзанятий, корабль замирал, и на нём наступало «Время Большого Зама». В это время он становился единоличным и полновластным хозяином корабля. Никто – ни матросы, ни офицеры, ни одна крыса – не могли без его разрешения сделать хоть один несанкционированный шаг.

В стране шло время горбачёвской «перестройки», а мы после вахт и недосыпов, с трудом преодолевая сон, послушно сидели в тесных и душных кубриках и, прея в парадной форме, слушали, как наши корабельные замполиты под зорким присмотром Большого Зама несут свой обязательный, политически выверенный бред. Их на это учили, они за это получали зарплату, и они делать кроме этого ничего не умели.

Мы сидели и, кивая проваливающимися в мимолетный сон, головами рисовали в наших конспектах «диаграммы сна». Я до сих пор помню, как с удивлением обнаружил, что каждая из выведенных мной на листе конспекта заглавных букв слова КПСС к концу политзанятий напоминала страшного волосатого паука с множеством тонких маленьких лапок. Шариковая ручка, рисовавшая очередную из этих лапок, съехала тогда у меня с листа бумаги, и я проснулся…

Единственной в СССР кузницей профессиональных кадров флотских политработников было Киевское высшее военно-морское политическое училище (Киевское ВВМПУ). Расположение вдали от моря не мешало ему, однако, готовить… (цитирую из официальной брошюры этого славного учебного заведения):

«…полноценных полпредов партии на флотах, проводящих большую партийно-политическую работу в экипажах и подразделениях по коммунистическому воспитанию личного состава».

«Выпускники этого училища находились на самом переднем крае борьбы за проведение в жизнь политики Коммунистической партии», и делали они своё дело … с подлинно партийной страстностью».

Это точно. Одно такое проявление партийной страстности на переднем крае борьбы, произошло на нашем корабле во время аварийной ситуации. В мачте, в одном из постов связи БЧ-7, произошло возгорание электропроводки. По аварийной тревоге аварийно-спасательная группа выстроилась, в узком задымленном проходе перед дверью, из-под которой вместе с дымом распространялся едкий запах горелой электроизоляции. Ребята стояли, как учили, в защитных костюмах и специальных шлемах с красными углекислотными огнетушителями ОУ-5, специально предназначенными для тушения горящей электропроводки.

Вдруг раздался шум. Расталкивая локтями ребят из аварийной команды на передний край борьбы с огнём, протискивался, белея парадной фуражкой, Большой Зам. Тяжело дыша и не видя перед собой ничего, кроме конечной цели, он рвался вперёд крепко сжимая пухлыми пальцами пенный щелочной огнетушитель. Ребята из аварийной команды оторопели – на боку огнетушителя, с которым замполит шел наперевес, как в штыковую атаку, четко виднелась надпись: «Не применять для тушения электросети, находящейся под напряжением!». Тушить водным раствором щелочи возгорание электропроводки – это всё равно, что писать на оголенный провод. Время на раздумье не оставалось. Чтобы поджарить себя и ребят, Большому Заму оставалось несколько шагов. Один из годков аварийно-спасательной команды среагировал инстинктивно и быстро. Глухой удар огнетушителем ОУ-5 пришелся Большому Заму четко в кокарду парадной фуражки. Замполит выронил своё орудие массового уничтожения, охнул и сел на палубу. Ребята оттеснили его, окружив плотным кольцом и в несколько минут справились с пожаром.

Прикрывая фуражкой с погнутой кокардой, здоровенную шишку на лбу, Большой Зам долго потом пытался определить своего обидчика. Не получилось. А один из строевых офицеров ему тогда посоветовал: «Ты бы вместо того, чтобы наказать бойца, лучше бы медаль ему дал: он же тебе жизнь спас…»

Не могу удержаться, чтобы не привести ещё несколько цитат из брошюры Киевского ВВМПУ:

«В отличие от других военно-морских училищ, кроме марксизма-ленинизма, в Киевском ВВМПУ обучали ещё марксистско-ленинской философии, истории КПСС, научному коммунизму, политической экономии, партийно-политической работе, военной педагогике и психологии».

«Выполняя указания XXVI съезда КПСС, требования и постановления ЦК КПСС», училище готовило «для славного Военно-Морского Флота настоящих бойцов партии, достойных бессмертной славы легендарных комиссаров».

Можно только представить себе, какой урон, неокрепшей психике молодого матроса, мог нанести один такой преданный «боец», прошедший горнила Киевского Военполита, вооруженный марксистско-ленинской, научно-коммунистической идеологией, вперемешку с передовыми методами психологической обработки!

Ну, что мне ещё можно добавить к этому яркому, красочному описанию, почти дословно цитирующему выдержки из официальных брошюр этого учебного заведения. Пожалуй, только ещё одну цитату:

«Десятки питомцев училища за успехи в службе награждены орденами и медалями СССР и РФ. Многим досрочно присвоены очередные воинские звания»…

Всё это тоже чистая правда. На флоте хорошо знали, что у этой своеобразной касты трутней, у которых «за все душа болит», но которые ни за что не отвечают, всегда были самые блестящие перспективы продвижения по службе. Если корабль успешно выполнял боевую задачу, то одновременно со строевыми командирами, непосредственно участвовавшими в выполнении задачи, замполиты тоже получали равнозначные по уровню правительственные награды.

Но, в семье не без урода! Попадались и среди политработников, выпадавшие из общей массы распределителей благ и вершителей судеб, отдельные нормальные люди. Но они у нас на корабле надолго не задерживались… К счастью, Российский Флот, как море, имеет способность самоочищаться, выбрасывать из себя на берег, всё лишнее и ненужное. В 1991 году институт «замполитов» в армии и на флоте упразднили за ненадобностью вместе с Главным политическим управлением Советской армии и Военно-Морского флота. Замполитов на флоте не стало, а корабли продолжают ходить в море и успешно выполнять поставленные задачи.

Page 4

Если некоторых людей смешать с дерьмом, то получится однородная масса.

(Правда)

Вы не люди. Вы матросы.

(Большой Зам)

Капитан третьего ранга Пал Палыч Сорокопут появился на стоящем в заводе крейсере «Адмирал Фокин» в 1985 году. Он пришел на должность «Большого Зама» – Заместителя командира корабля по политической части, на смену прежнего замполита переведенного в штаб флота.

Командир корабля Самофал (он же Папа) в то время был на сходе, и нового политического лидера представлял старший помощник командира корабля. Старпом был офицер справедливый до мозга костей, безобидный, мягкий, с нескладной, невоенной фигурой, на моей памяти мухи не обидел, голоса не повысил. Но, флот – это не «гражданка», здесь быть мягким, нескладным и без последствий непросто, вот он и получил от экипажа кличку «Олень».

В этот знаменательный день Олень собрал экипаж на юте. Перед моряками с ракетного крейсера «Адмирал Фокин» в первый раз предстала поигрывающая жирком довольная физиономия Паши Сорокопута. Новый Большой Зам стоял, самодовольно улыбаясь, чувствуя себя полноправным хозяином положения. Он оценивающе, как рентгеном, сканировал своим цепким прищуренным взглядом выстроившийся перед ним экипаж, намечая фронт предстоящих работ.

После представления старпома, Большой Зам взял слово. Он вышел перед строем и произнес речь. Из его речи мы поняли, что Родину, нашу мать, мы теперь любить будем больше и чаще. В конце своего монолога Паша Сорокопут сделал многозначительную паузу, пристально обвёл глазами замерший в строю экипаж и отчетливо, делая ударение на каждом слове, произнёс:

– Запомните: вы не люди! Вы матросы!

В наступившей тишине было только слышно, как кричат бакланы. На видавшем виды славном крейсере тогда впервые прозвучала эта фраза, предопределившая положение вещей, то отношение, которое установилось между Большим Замом и рядовыми членами экипажа на долгие годы его правления. Экипаж стоял, переваривая эту новость. Не привыкшая к такому обращению команда поглядывала на старпома, ища поддержки, но Олень молчал. Единственный, кто мог одернуть и поставить на место Большого Зама, был Командир Самофал, но Папа был на сходе.

Экипаж тогда ещё не понимал всей значимости этого события, а ведь именно в этот день начинался новый период в жизни корабля. Вскоре после этой знаменитой речи Большого Зама командира Самофала перевели на другое место службы. Командиром крейсера вместо Папы стал Олень. Мягкость характера нашего нового командира не позволяла ему держать в узде властолюбивого «серого кардинала» и тот, чувствуя себя хозяином, лишь лениво имитировал субординацию. На ракетном крейсере «Адмирал Фокин» начиналась новая эпоха отношений, где мы, матросы, уже перестали быть людьми. Началась эпоха Большого Зама.

Паша Сорокопут освоился быстро. Его деятельная натура взялась за любимое дело с утроенной энергией. Перво-наперво, чтобы, как говорится, держать руку на пульсе, он установил разветвленную сеть стукачей. Заставить матросов стучать на своих же товарищей с риском, как минимум, для собственного здоровья было задачей сверхсложной, но Пал Палыч справился с ней «на отлично». Тут-то и пригодились все навыки, полученные им в Киевском «Военполите».

Для начала в ход пошел весь компромат, услужливо извлеченный маленькими замами из своих каютных сейфов. Не гнушался Паша и проверкой содержания матросской почты. Благо, корабельный почтальон, сделанный Большим Замом коммунистом, главным корабельным старшиной и по совместительству приборщиком его каюты, был свой человек.

Не забуду, как у меня затряслись поджилки, когда вечером по корабельной трансляции передали: «Матросу Федотову прибыть в каюту Заместителя командира корабля по политической части.»

– Вызывали, товарищ капитан 3-го ранга? – робко спросил я, просовывая голову в каюту замполита.

– А, Федотов, проходи, проходи. Зачем же так официально. Можно – Пал Палыч, без чинов и лишних формальностей.

– Есть, товарищ капитан 3 ранга!

Большой Зам поморщился.

– Вот тут тебе, сынок, письмо пришло из дома. Странненькое такое. – Большой Зам пощупал своими мясистыми пальцами потрепанный белый конверт, на котором рукой моей тёти Леры было аккуратно выведено: г. Владивосток, ВЧ-51288, Федотову Александру.

Я знал, что тётя Лера иногда пересылала мне письма одной моей знакомой девушки, с которой я познакомился за год до службы, будучи в гостях у тёти, в её маленькой питерской квартирке. И всё бы хорошо, если бы не одна маленькая деталь: эта девушка была студенткой из США, логова нашего вероятного противника.

Я почувствовал слабость в коленях.

– Раскрой, пожалуйста, – улыбаясь одними губами, тихо сказал Большой Зам и протянул мне конверт.

Я попытался вскрыть конверт, но руки тряслись и не слушались.

– Успокойся, успокойся, сынок, – Большой Зам ласково положил свою влажную ладонь мне на плечо. Его цепкий, холодный взгляд, не отрываясь, следил за конвертом – Давай-ка посмотрим, что там внутри…

Я раскрыл, наконец, конверт и дрожащими руками высыпал на стол, перед Большим Замом всё его скудное содержимое. Из конверта выпал сложенный вчетверо листок клетчатой тетрадной бумаги, исписанный знакомым тётиным почерком. Внутри листка виднелся маленький прямоугольный вкладыш. Сердце моё замерло. Большой Зам рванулся вперёд и ловко вытащив вкладыш, поднес его к своим колючим глазам. Это был маленький карманный календарик на новый 1987 год.

– А-а-а… ну вот, это я и хотел посмотреть…

Большой Зам, бросил календарик обратно на стол. Ему стоило больших трудов скрывать своё разочарование.

Моё сердце снова пошло. Я выдохнул и, быстро забрав со стола содержимое конверта, на ватных ногах поплёлся обратно в кубрик. На этот раз пронесло…

Но мелкие неудачи не могли остановить Большого Зама. Случались и победы – большие и маленькие. Дело его спорилось, и вскоре он уже собрал обширную картотеку компромата на большинство членов своего экипажа. В своей работе Паша мастерски использовал два своих любимых метода: «кнут и пряник» и «разделяй и властвуй». Как кнут в ход шли все подсмотренные, подслушанные маленькие человеческие слабости, пороки, ошибки, аккуратно собранные в личное «досье».

– Или, сынок, твои друзья об этом узнают, или помоги мне с некоторой информацией… – ласково говорил Зам, усаживая у себя в каюте новую жертву и выкладывая перед ним на стол «интересные» материалы из досье.

Как пряник Паша обещал исполнение всех, даже самых заветных желаний, в зависимости от ситуации. Заботишься о карьере после службы? Порекомендую в партию, чтобы потом на гражданке карьерный рост и открытая дорога в светлое будущее. Девушка грозиться бросить? Внеочередной отпуск домой! Хочется в увольнение, в город? Пожалуйста, завтра же! Хочешь во время службы зарплату по максимуму и домой с лычками главного корабельного старшины? Без проблем! Всё обещал, всё мог всесильный Паша Сорокопут, но не дай бог, кому дать слабину и попасться на этот его, мастерски закинутый крючок. Хватка у Большого Зама была железная. Один раз, дал слабину – всё, с крючка уже не соскочишь. Большой Зам берег свои кадры, заботился о них. Они были его глаза и уши в кубриках и на боевых постах. Конспирация тут у него была полная, как у Штирлица.

Основной сбор оперативной информации Большой Зам вел через приоткрытый иллюминатор своей каюты, стратегически расположенной в укромном месте, в узком проходе, на верхней палубе по левому борту. Вроде просто идет мимо, прогуливается матросик. Хоп! – одно незаметное движение и записка уже у Большого Зама. И уже потянулись его щупальца к горлу очередной жертвы. Цель у Большого Зама всегда оправдывала средства. Он как миловал за тайное пособничество, так и казнил за явный отказ. А в гневе он был страшен. Одним из излюбленных методов Большого Зама были одиночные, доверительные собеседования. Каждый новоприбывший матрос проходил через такое испытание беседой «один на один» с Пашей Сорокопутом.

Не избежал её и Роман Фролов. Большой Зам вызвал его на собеседование одним из первых, как только узнал из предоставленного бывшим замполитом досье, что Роман является не кем иным, а внучатым племянником самого адмирала Фокина. Того самого бывшего Командующего всем Тихоокеанским Флотом, чьим именем был назван наш славный корабль.

– Вызывали, товарищ капитан 3 ранга? – приоткрыл дверь каюты Замполита Роман.

– А, как же! Заходи, заходи, сынок! – лоснящееся от пота лицо Зама выражало одновременно ласку и полное радушие. – Садись, вот здесь поудобнее… Чайку хочешь? Наслышан, наслышан о твоём родстве. Очень рад. Продолжение славной флотской династии. Очень, очень хорошо…

Роман сидел и, улыбаясь в ответ, внимательно слушал Замполита: «Говори, говори», – думал он про себя.

Поговорив ещё немного об адмирале Фокине, о его славном, героическом прошлом и о том, как Рома похож на своего деда, Большой Зам плавно перешел от слов к делу – главной цели этой беседы.

– Ну что, сынок, в отпуск-то к родственникам на свой день рождения хочешь, небось? – он дружески похлопал Рому по плечу.

– Неплохо бы, – улыбнулся Рома.

– А главным корабельным старшиной домой явиться? То-то девушки будут заглядываться!..

– Кто ж главным корабельным не хочет-то?.. Конечно, хочу! – включил дурака Рома, думая про себя: «Мягко стелет, жестко спать будет».

– Ну, вот и отлично, сынок. Всё в наших руках, – и Большой Зам продемонстрировал Роману свои вечно влажные потные ладони.

Большой Зам придвинулся поближе. Матрос и Замполит сидели близко, друг напротив друга. Роман чувствовал на себе его тёплое, прелое дыхание. Наживка была закинута. Зам медленно и осторожно потянул на себя.

– Я вижу, что ты ответственный матрос. Тебе можно доверять. Твой дед мог бы тобой гордиться. Тут такое дело, сынок, на корабле, сам видишь, порядка нет. По кубрикам черт те что творится. Мне нужна твоя помощь, Рома, чтобы остановить этот бардак, который творится на корабле…

Большой Зам говорил, а Рома сидел, кивал, думая, только о том, как ему из этой ситуации теперь выпутываться. Большой Зам ведь так просто не отпустит.

– Ты же с экипажем общаешься, всё знаешь, так вот мне и нужна от тебя информация о разных хулиганах, нарушениях, о том, что творится на боевых постах, – начал потихоньку подсекать добычу Большой Зам.

– …Я не понял, товарищ капитан 3-го ранга…

– Ну, Рома – «Пал Палыч», – ласково поправил его Большой Зам

– …Я не понял, Пал Палыч, вы меня что, стучать просите?

Зам поморщился – добыча уходила, но лицо его выражало только грусть и отеческую заботу.

– Рома, ну брось ты, честное слово, это нехорошее выражение – «стучать». Здесь никто никого сту-чать не просит. Не стучать, Рома, а ин-фор-ми-ро-вать. …Информировать, понимаешь? Это большая разница. Мне нужна твоя помощь, чтобы на корабле, который именем твоего деда назван, навести элементарный порядок. Поможешь мне, сынок?

Рома сделал невнятное движение головой. И Большой Зам не смог сразу расшифровать этот неоднозначный ответ.

– Ну? Поможешь? – подсекал Замполит.

Рома вилял, как мог, уклоняясь от прямого ответа. Ещё минут пять Большой Зам тянул на себя, но уже понимал, что на этот раз не получится – сорвалась добыча.

– Ну, ладно, – раздраженно сказал Большой Зам, кидая на стол авторучку. – Ты иди, подумай, завтра поговорим. – и он встал, давая понять, что на сегодня разговор окончен.

– Подумаю, тащ… капитан 3-го ранга!

Рома открыл дверь и сделал шаг в коридор. Придерживая, но не закрывая до конца дверь в каюту, он оглянулся по сторонам. Коридор был пуст. Извечного посыльного Командира не было на месте. Рома на секунду замешкался. Он стоял, что-то обдумывая, соображая. Через мгновение, он решительно приоткрыл дверь и просунул голову в каюту Большого Зама.

– Товарищ капитан 3-го ранга, разрешите обратиться?

Успевший сесть Большой Зам привстал. В его глазах вспыхнули огоньки надежды.

– Конечно, конечно, Рома, обращайся. Ты уже подумал?..

– Товарищ капитан 3-го ранга, идите вы на х**!..

Быстро захлопнув дверь, Рома бросился бегом по коридору подальше от Замполитовской каюты.

– Сгною-ю!!! – нёсся ему вслед рёв Паши Сорокопута.

С этого момента про Рому и Большого Зама можно было сказать словами Саида из фильма «Белое солнце пустыни»: они не любят друг друга. Начались репрессии. Из «блатной» команды медиков внучатого племянника адмирала Фокина перевели в считавшуюся самой грязной и тяжелой, (а на деле в самую дружную) электромеханическую боевую часть пять (БЧ-5). Ему зарубили рапорт о поступлении в Ленинградскую Военно-Медицинскую академию им. Кирова, разжаловали из старшин в матросы. За последний год службы Большой Зам объявил Роману в совокупности 3 месяца и 9 дней ареста. Большой Зам держал обещание – «гноил», как мог. Он без сомнения сделал бы много больше, но сработал инстинкт самосохранения. Он всё же опасался: как-никак, а родственник бывшего командующего флотом. Именем его деда корабль назван.

Осенью 1987 года к нам во Владивосток в нашу военно-морскую базу, приехал известный петербургский бард Александр Розенбаум! В начале семидесятых во время учебы в Первом медицинском институте Розенбаум сам стажировался на кораблях Тихоокеанского флота. Вот и решил дать концерт специально для нас, моряков тихоокеанцев, прямо с юта одного из стоявших у стенки (причала) военных кораблей. В нашей, замкнутой в ограниченном пространстве корабля казённой жизни, где, в смысле музыки, кроме строевых песен, запрещено было всё: и магнитофоны, и гитары, и музыкальные телепрограммы, приезд Розенбаума был Событием с большой буквы.

Как нам всем хотелось быть на этом концерте! И Большой Зам это отлично понимал. Он построил экипаж и со своей, вечно прищуренной улыбочкой медленно ходил вдоль строя, собственноручно отбирая горстку избранных, достойных сойти на стенку и подойти к стоявшему в трехстах метрах от нас кораблю-счастливчику. В первый и последний раз за время моей службы к нам в базу, специально для моряков, с концертом приехал исполнитель такого масштаба. Розенбаум пел, а перед ним на стенке стояла всего лишь кучка, человек пятьдесят, – «отличников боевой и политической подготовки», собранных замполитами с разных кораблей. А мы, не отобранные Большими Замами, стояли на своих кораблях и, опершись на леера (поручни) тянули шеи, пытаясь уловить хоть какие-то обрывки слов, доносящихся издалека любимых песен… Это было Пашино «разделяй и властвуй» в действии. Тогда после концерта наш Большой Зам пригласил Розенбаума к нам на корабль и, угощая его в офицерской кают-компании, попросил написать для корабля строевую песню. Александр Яковлевич отказался.

Последнее, что я слышал о Большом Заме, это то, что он, продолжая традиции легендарных комиссаров, работал военным комиссаром в городском военкомате одного маленького городка – отвечал за призыв молодого пополнения. Говорили также, что один раз он даже пытался пройти в депутаты местного законодательного собрания, к счастью для местных жителей – безуспешно.

Как у «оленя» шило увели

Только русский человек услышав слово «пол-литра» не станет спрашивать – «пол-литра чего?»

(Правда)

Справка: Издавна на флоте спирт носит странное жаргонное название – «шило». Когда-то, еще на парусном флоте, водку, по чарке которой непременно наливали матросам перед обедом (кто не пил – тому к жалованью каждый день пятачок добавляли), хранили в кожаных бурдюках. Завязки как-то там особо опечатывались, чтоб было видно, если кто покусится на святое. Так вот самые ушлые матросы наловчились бурдюки шилом прокалывать. Добытое таким образом спиртное называлось «шильным» или «шилом». Источник: Военно-морской жаргон, Должиков С., № 9, 2002, с. 23.

Эта история произошла до моего прибытия на корабль, когда Олень ходил ещё в старпомах. На флоте со спиртным было туго. Выпивать доводилось не часто, так что и выбирать особо не приходилось, пили, что подворачивалось по случаю – от браги до концентрированной укропной эссенции: лишь бы эффект был. Эту эссенцию нам на камбузе по несколько капель в котел с супом добавляли – для привкуса витаминов. Как вспомню запах этого укропного концентрата у себя в стакане, до сих пор выворачивает. Особым почетом на корабле пользовался коктейль «Александр Третий»: две части одеколона «Тройной» и одна часть одеколона «Саша». О «шиле» даже не думали: о-о-очень редкий деликатес.

Однажды в кубрик, где годки расположились на отдых, ворвался запыхавшийся посыльный командира корабля, рябой полторашник по кличке Слон, и слил информацию:

– Ребята, Олень приволок в свою каюту две трёхлитровые банки «шила»!

– Врешь?!

– Ну, падла буду! Спрятал их в сейф у себя в каюте, а сам свинтил на сход…, – с трудом переводя дыхание, выпалил Слон.

– Браты, поднапрягите мозги – нельзя это упустить, – привстал с рундука годок Сиплый. Его голос заметно дрожал от волнения, – Куда одному Оленю шесть литров!?

Кореш Сиплого, Пашин спрыгнул со шконки и сформулировал задачу:

– Короче, ребята, задача не из лёгких: как можно из находящегося в запертой каюте старпома, закрытого, опечатанного, привинченного к палубе сейфа добыть шесть литров «шила» и, главное, сделать это так, чтобы Олень абсолютно ничего не заподозрил?

Задача на первый взгляд невыполнимая. Но в кубрике на совет собрались в тот день не малые дети, а годки флота российского. А когда речь идёт о «шиле», для матроса нет ничего невозможного. Но у Оленя шило не в кожаных бурдюках хранилось. Тут по старинке не справишься. Мозговой штурм бушевал час. А когда наступила тишина, план был готов и операция по отделению «шила» от Оленя началась. Время поджимало. Олень должен был вернуться часа через три.

По всем коридорам на подступах к каюте на стрёме расставили карасей – сигнальщиков. Крыса не проскользнёт, не то что офицер. Сиплый с Пашиным, незамеченными, под прикрытием карасей, пробрались по офицерскому коридору к заветной каюте. Пашин отработанным движением вставил в замочную скважину загнутый электрод. Раздался щелчок: вход в каюту был свободен! Аккуратно закрыв за собой дверь, годки огляделись по сторонам. Сейф стоял у левой переборки, закрыт, опечатан и намертво прикручен к палубе. Сиплый внимательно оглядел его и выглянул в коридор.

– Ну? Как? – шёпотом спросил годок, дежуривший около двери каюты.

– Пока никак… Давай ключ на 22 и обрез (таз). Да, и ещё: там гайки палубной краской покрашены, скажи карасям, чтобы ещё чуток краски родили… Только быстро…

Ключ на 22 и обрез принесли через полминуты, чуть позже краску. Сиплый работал ключом усердно. Тяжело сопя, он, высунув язык, с трудом проворачивал прикипевшие, замазанные краской гайки. Прошло долгих десять минут, прежде чем он открутил, наконец, все четыре.

– Вроде бы всё, – перевёл дыхание Сиплый.

Годки, тяжело пыхтя, приподняли сейф и аккуратно, стараясь не повредить печать, встряхнули. Раздался жалкий звон разбитого стекла. В нос ударил до боли знакомый запах.

– Не обманул Слоняра! – ухмыльнулся Пашин.

Сейф осторожно наклонили, и из щели между дверцей и корпусом, потекло тоненьким ручейком драгоценное «шило» в предусмотрительно подставленный обрез.

– Точно шесть литров! – улыбнулся Сиплый, вместе с Пашиным устанавливая на место полегчавший сейф. – Теперь гулять можно.

Дальше было дело техники: сейф прикрутили гайками, мазнули краской пошкарябанную резьбу, закрыли дверь каюты, электродом защёлкнули замок… Теперь можно расслабиться и гульнуть.

Старпом потом долго сокрушался: в заводе стоим, в море не ходим, шторма нет, как же банки в сейфе разбились?! Короче говоря, он так и не въехал, в чём дело. Олень, одним словом…!

На большом противолодочном корабле «Маршал Ворошилов», где служил мой друг Дима Голиков, с «шилом» тоже история вышла. Во время боевого похода к ним на корабль погрузили двухсотлитровую бочку с «шилом». Командир корабля, конечно, понимал, что это, всё равно, что ягнёнка в стаю к волкам кинуть. Пока до этой бочки кто-нибудь доберётся, лишь дело времени. Но по правилам, эта жидкость положена для бачка-омывателя лобового стекла вертолёта и для протирки контактов. Значит: грузи и охраняй.

Легко сказать: охраняй! А как? Бочку к себе в каюту не поставишь, а в любом другом месте доберутся ведь сволочи. Думали всем офицерским составом и придумали: хранить бочку в вентиляционном отсеке, что в офицерском коридоре, отсек закрыть на висячий замок и опечатать, а у двери поставить часового, чтоб головой отвечал, если что. Так и сделали. Куда ещё надёжней?

Часовой стоит. Печать висит. Но, через неделю Командир нюхом учуял что-то неладное. Решили на всякий случай проверить. Отодвинули часового, вскрыли печать, открыли вентеляшку, а бочка пустая – ни капли «шила». Начали расследовать и только после долгих поисков, на дне бочки обнаружили маленькую такую дырочку. Её, дырочку, как оказалось, снизу, через палубу, просверлили… Значит правду говорят: «шила» на корабле не утаишь.

Page 5

Кто служил на флоте, тот в цирке не смеется.

(Правда)

Справка: Пиллерс: Одиночная, вертикальная стойка, поддерживающая палубное перекрытие судна.

Прохладным Владивостокским утром Большой Зам собрал экипаж на построение.

– Экипажу корабля построиться по сигналу «малый сбор» на юте! – пробасил динамик с крыши покосившейся деревянной будки-времянки, для солидности именуемой у нас на корабле «рубкой дежурного».

Экипаж выстроился по бортам. Ёжась от пронизывающего ветра, матросы стояли, переминаясь с ноги на ногу. На середину вышел Большой Зам:

– Товарищи матросы, я хочу представить вам нового замполита боевой части пять лейтенанта Тупченко. Он только что окончил Киевское Высшее Военно-Морское Политическое Училище, и мы рады принять его в нашу дружную фокинскую семью!

Бум! Бум! Мы вздрогнули от неожиданности. Отделившись от флагштока, с грохотом чеканя шаг по железной палубе, вдоль строя вышагивал незнакомый долговязый лейтенант. Бум! Бум! Барабанил он каблуками, оттягивая носок ботинка, как почетный караул у мавзолея. В строю переглянулись: на нашем корабле, стоявшем в ремонте последние шесть лет, офицеры ходили спокойно вразвалку, не то что шаг не чеканили, ноги еле поднимали, а тут – пятки выше головы задирает. Наверное, – орел…!

Сделав ещё шаг, лейтенант лихо развернулся на девяносто градусов лицом по направлению к центру площадки. Бум! Он впечатал каблук, оставляя след на ржавой палубе. Бум! Бум! Щелкнув каблуками, лейтенант замер как вкопанный в полуметре от опешившего Большого Зама.

– Товарищ капитан третьего ранга!!! Лейтенант Тупченко для прохождения службы прибыл!!! – проорал он, чуть не сдув с головы Большой Зама фуражку.

Большой Зам, зажмурясь, инстинктивно отклонился назад. После некоторого замешательства он поправил фуражку и, поведя бровями, поспешил свернуть церемонию представления. Он по-отечески похлопал молодого лейтенанта по плечу и пробубнил:

– Ну-ну, вы тут знакомьтесь, вникайте, повышайте… – и ретировался.

Так я первый раз увидел лейтенанта Тупченко. Новый маленький зам освоился быстро и шаг по ржавой палубе больше не печатал. Длинный, с оттопыренными ушами на вытянутой голове, он ходил по кораблю странной прыгающей походкой. «Тупой», – окрестили мы его. Кличка прижилась.

На следующий день после прибытия Тупой вместо офицерской кают-компании неожиданно появился на обеде в матросской столовой. Он подходил к матросам, знакомился, пытался завязать беседу. Говорил вкрадчиво, с еле заметным украинским говорком, заглядывал в глаза и заискивающе улыбался.

– Ребята, можно мне с вами покушать? – вежливо спросил он разрешения у матросов сесть рядом с ними за бак (стол).

Получив само собой разумеющееся «добро», Тупой присел на самый краешек. Бочковой подал ему миску. Лейтенант вежливо поблагодарил и с аппетитом, причмокивая, стал уплетать пресную перловку. Матросы переглянулись: это блюдо, которое с таким показным аппетитом, поглощал лейтенант, здесь называли «шрапнель» или «РБУ», в честь ракетно-бомбовой установки или из-за возможных последствий защитной реакции здорового организма. Как бы бедняге после такой лошадиной дозы не пришлось с непривычки потом в гальюне этой шрапнелью отстреливаться. Говорили, что был у нас один боец, который однажды попытался после «шрапнели» пропердеть Интернационал. Не получилось – слуха не было.

В перерывах между заглатыванием перловки Тупой, заглядывая в глаза соседям по баку, расспрашивал о жизни. Внимательно выслушивал стандартные ответы и доверительно пространно рассказывал о себе, хотя никто его об этом не спрашивал.

– Втирается в доверие, – простодушно поделился своим наблюдением один из сидевших рядом с ним матросов.

Тупой поперхнулся, но сделал вид, что не расслышал.

Толи потому, что его раскусили, толи потому, что эта игра в демократию ему надоела, а может офицерская хавка пришлась ему больше по душе, но с того дня лейтенанта в нашей столовой я больше не видел…

Цель жизни каждого маленького зама – прогнуться перед Большим. А самый верный способ прогнуться – прихват, то есть застать матросов с поличным за каким-нибудь неуставным делом: за занятием спортом с самодельными гантелями, за накалыванием татуировок, прослушиванием магнитофона, распитием чая или тройного одеколона…

В тот день мы сидели в носовой электростанции и как раз готовились заняться ещё одним из таких неуставных дел – жаркой картошки.

– Достал! – ввалился в помещение электростанции никогда не унывающий дизелист Халифаев. Торжествующе улыбаясь, он вывалил на стол свою добычу: пару кило картошки, полбуханки мягкого белого хлеба, десяток кусков сахара и здоровенный кусок сливочного масла, завернутый в плотную коричневую бумагу. – У земляков из хлеборезки разжился!

– Ну, класс! – обрадовался я. – Сковородка есть, плитку сейчас сварганим.

Халифаев был из Таджикистана. Его земляки держали хлеборезку, а следовательно, имели прямой доступ к хлебу, маслу и сахару. Через них можно было доставать и другие продукты. Уже месяц подряд нас пичкали одной пресной перловкой с запахом мяса. Картошка для личного состава, сваленная около камбуза в деревянный загон, обустроенный на палубе, закисла и частично подгнила. Матросы, стоящие в наряде по камбузу, поштучно вылавливали еще годные скользкие картофелины из сладковато пахнущей кучи. Выловленной картошки хватало разве что на суп с укропной эссенцией (вместо зелени), не разжуешься. А тут целый мешок настоящей негнилой картошки! Кадеты не обеднеют. Намечался пир, и каждому нашлось дело по подготовке. Коля Кондрашов неторопливо налаживал кипятильник, сделанный из спирали накаливания разобранного утюга. Будучи родом из небольшого рязанского села, Коля вообще всё всегда делал спокойно и основательно. Володя Селезнёв – Лом, получивший эту кличку за рост и недюжинную физическую силу, и два Андрюхи, Павлов и Тюрюханов, чистили картошку.

Тюрюханов и Павлов оба были аккуратисты, ходили всегда с иголочки и даже по характеру были похожи друг на друга. Только Тюрюханов был высокий, а Павлов – ему по грудь. Андрюха – меньший был родом из Чувашии и часто проводил время, болтаясь на турнике, растягивая позвоночник. Кто-то ему посоветовал, что это полезно для роста. Однажды два Андрюхи долго спорили про какого-то парня:

– Это сделал тот высокий! – кричал Павлов.

– Да какой высокий, там не было никакого высокого! – возражал Тюрюханов.

– Да я точно помню – высокий…

Потом оказалось, что это они про одного и того же парня спорили, только с разных точек зрения…

Я взялся устанавливать самодельную электроплитку, а Халифаев пошёл навешивать с наружной стороны входной двери в электростанцию здоровенный навесной замок. Это делалось для того, чтобы сбить с толку офицеров, сновавших по кораблю в поисках прихвата. Пусть думают, что в помещении никого нет.

Электростанция располагалась на второй палубе корабля, так сказать, на втором этаже, и попасть в неё можно было двумя способами: через «броняшку» основного входа, если спуститься по трапу из столовой в тамбур, и через менее известный офицерам запасной люк в подволоке (потолке) электростанции, который так же выходил в столовую. Халифаев повесил замок снаружи на основной вход, а сам вернулся к нам через запасной люк и тут же завязал его изнутри шкертиком (верёвкой): бережёного Бог бережёт.

Через час аромат жареной картошки наполнил электростанцию. Мы вшестером сидели вокруг сковородки и с наслаждением уплетали поджаристую, шипящую в масле жарянку, запивая её крепким душистым чаем. Корабельные крысы, взбудораженные необычным запахом, оживились. Одна из них, самая отчаянная, прошуршала по кабель-трассе прямо у нас над головами.

– Мы этих крыс теперь на запах можем приманивать. Со всего корабля сбегаются. Лови не хочу, – сказал я.

– Ну да, Большой Зам как раз недавно объявил, что для отпуска теперь не сто, а только пятьдесят надо, – задумчиво проговорил Халифаев, неторопливо провожая взглядом смелую крысу…

– Всё полегче, – прикинул Тюрюханов.

Мы согласно кивнули. Пятьдесят, конечно же, было легче, но ехать в отпуск за крыс мы всё равно не собирались, хотя никто из нас за всю службу в отпуске так и не был. Коля долил мне в кружку настоявшегося чая. Пир продолжался.

Вдруг интуиция, или какое-то другое чувство, обостренное жизнью на волоске от прихвата, заставили меня насторожиться. Я поднялся и на цыпочках подошёл к входной «броняшке». Длинная ручка двери медленно поднялась и опустилась, как будто кто-то хотел убедиться, что висячий замок с наружной стороны двери действительно не даст ей открыться. Я приложил ухо к «броняшке». Кто-то осторожно топтался с той стороны в тамбуре. Шаги прошуршали вверх по трапу и затихли. Я рванул обратно к ребятам:

– Атас! – прошептал я, приложив палец к губам. – Кто-то около броняшки скребется!

– Может, кто из своих? – с надеждой спросил Коля, неторопливо отхлебывая чай из побитой эмалированной кружки.

– Все свои дома сидят, только чужие шастают.

– Это точно. Свои знают: раз замок висит, значит, ребята не хотят, чтобы им мешали.

– Сейчас пока всё тихо. Но надо быть начеку, – заключил я.

Настроение у всех несколько подпортилось. Мы продолжили есть картошку и пить чай, настороженно прислушиваясь не возобновятся ли странные звуки с той стороны. Они, однако, не заставили себя долго ждать. Уже через несколько минут мы услышали осторожные шаги, а потом, странное, противное скрипение, как будто кто-то елозил гвоздём по стеклу.

Мы переглянулись. Надо было прояснить ситуацию. Я медленно поднялся по вертикальному трапу, ведущему к запасному люку, размотал шкертик на ручке и чуть приподнял тяжелую крышку. В столовой никого. Осторожно откинув крышку люка, я вылез наверх. Странные звуки доносилось из нижнего тамбура. Из столовой туда вёл вертикальный трап. На цыпочках, ступая тихо, как только можно, я подобрался к трапу и заглянул вниз… Там был лейтенант Тупченко. Он пилил замок. Высунув от усердия кончик языка и старательно сжимая в руке неудобное полотно ножовки, он суетливо елозил пилкой по массивной дужке навесного замка. Работа была не простая: дужка толстая, полотно то и дело соскальзывало. Но Тупой, предвкушая верный прихват, прислушиваясь и принюхиваясь, продолжал пилить, не замечая меня, то и дело стирая со лба капли трудового пота. Единственное, что огорчало его – это то, что Большой Зам не мог видеть и оценить по достоинству все его старания. Настоящему герою всегда нужен свидетель подвига.

Я знал, Халифаев навесил хороший замок. Тупому потребуется минут сорок, чтобы перепилить дужку. Не теряя времени, но особо и не суетясь, я спустился обратно в электростанцию.

– Ребята, прихват! Там Тупой! Пилит!

– Что пилит? Замок!? – не поверил своим ушам Лом.

– Ну!..

– Да он чё, вообще поехал!? Там же дужка с палец! – Лом оторопело выставил перед собой перепачканный маслом указательный палец.

Мы с уважением смотрели на палец Лома, по достоинству оценивая трудовой подвиг молодого лейтенанта.

– Во пидор! – как всегда лаконично заключил Коля Кондрашов.

Не торопясь, мы доели картошку, допили чай, вылили остатки заварки в трюма и рассовали всё нелегальное оборудование по многочисленным шхерам. Через пять минут от былого пиршества не осталось никаких следов кроме запаха. Все участники пиршества без суеты и лишнего шума выбрались наверх через запасной люк. Встречать Тупого по эту сторону броняшки остался один я. Остался не потому, что мне очень хотелось с ним повидаться: просто я был дежурным по электростанции и должен был находиться на своём боевом посту по вахтенному расписанию. Я огляделся. Кругом чистота и порядок. К боевому посту не придраться.

Оставшееся время я потратил на приведение самого себя в уставной вид. Я натянул поверх тельника голландку, надел нарукавную повязку дежурного, сменил домашние тапочки на рабочие ботинки – прогары, напялил головной убор – пилотку и для полноты натюрморта взял в руки устав, мол, изучаю во время дежурства. Закончив все приготовления, я продолжил ожидать лейтенанта Тупченко, по миллиметру преодолевавшего свое стальное препятствие. Минут через десять я расслышал, как он шепотом чертыхнулся за дверью, похоже, порезался. Мне даже захотелось ему помочь.

Я однако недооценил служебное рвение лейтенанта, жаждущего похвалы своего Большого начальника. Я думал, Тупому потребуется как минимум минут сорок, но он справился с поставленным перед собой заданием на восемь минут быстрее. Ровно через тридцать две минуты ерзание за дверью прекратилось, послышался звук падающего замка, «броняшка» распахнулась и в электростанцию торжествующе ворвался сверкающий глазами и каплями пота лейтенант Тупченко. Рот его раскрылся, чтобы крикнуть «Ага!», но я опередил его. Вытянувшись по стойке смирно, я проорал прямо в его раскрытый рот:

– Товарищ лейтенант, за время моего дежурства происшествий не произошло! Дежурный по носовой электростанции, старший матрос Федотов.

Тупой отшатнулся. Он заметался по электростанции, как шакал, принюхиваясь и отчаянно выискивая следы преступления. Я остался стоять на своём месте, прислушиваясь к мелкому топоту его офицерских ботинок. Запыхавшись, Тупой остановился наконец возле меня. У него ещё теплилась надежда. Он оглядывался по сторонам и жадно втягивал ноздрями ещё витающей в воздухе, еле уловимый аромат жареной картошки. Она должна быть здесь! Но вокруг всё было подозрительно чисто. Тупой задрал голову и тут его взгляд уперся в запасной люк, красным пятном зиявший прямо над его головой. Богатая гамма эмоций отразилась на его вытянувшемся лице. Тупой вдруг отчетливо осознал, что безымянные скромные свидетели его подвига всё-таки были, что они испарились через этот люк, под самым его носом, а его показательно кинули.

– Потеряли что-то, товарищ лейтенант? – невинно поинтересовался я. Лицо мое выражало искреннее участие, только глаза смеялись.

Тупой бросил на меня полный ненависти взгляд:

– Почему замок на электростанции!? – взвизгнул он.

– Не понимаю, товарищ лейтенант, о каком замке вы говорите?

– Снаружи! Навесной!

– А как же вы сюда вошли? Открыли? – простодушно спросил я.

Лейтенант понял что ловить здесь нечего, что всё: и тридцать две минуты ударного труда, и перепиленная дужка, и израненные пальцы… – всё-всё впустую. Лицо его вдруг перекосило, похоже, до Тупого окончательно дошло, какую шутку с ним сыграли. Не говоря больше ни слова, лейтенант вышел вон из электростанции, громко хлопнув «броняшкой» и с силой пнув об стенку исковерканный замок Халифаева.

Тупой отомстил мне через неделю. Наш корабль стоял на рейде. Мене первый раз за год дали на четыре часа увольнительную в город. Сказать просто, что мне очень хотелось сойти, с корабля – это не сказать ничего. Я уже не помнил, когда я последний раз покидал его железные недра. Мы выстроились по левому борту для проверки формы одежды перед увольнением. Проверял Тупой. Но я ещё на что-то надеялся.

– Товарищ матрос, у вас брюки плохо поглажены, – небрежно бросил лейтенант, проходя мимо.

Я бросился переглаживать. В душе понимал: бесполезно. Эти брюки, я и так с мылом гладил – о стрелки можно было порезаться. Но надежда умирает последней. Через пять минут я уже мчался обратно. На левом борту никого не было. А от корабля медленно отчаливал катер с матросами, идущими в увольнение. Покачиваясь на волнах, с катера на меня смотрел Тупой и улыбался…

Дело Тупого – прихватить нас с поличным за жаркой неуставной картошки осуществил другой лейтенант из штурманской боевой части. За лысую, как шар, вечно красную, потную маленькую голову этот персонаж получил от экипажа кличку, соответствующую женскому интимному органу, рифмующемуся со словом «литр». Клички на флоте давали метко, тут одного внешнего склизкого вида было мало. Возможно помогло ещё и то, что этот офицер, сам постоянно залетавший то за пьянку, то за неряшливый внешний вид, пытался заработать себе звёздочку, прихватывая других.

Как сейчас помню: этот Клитор ворвался к нам в электростанцию, учуяв запах жареной картошки из закрытого на висячий замок отделения дизель-генератора. Мы сидели и слушали музыку, хрипевшую из старенького кассетного магнитофона «Электроника 302» с логотипом московской Олимпиады-80 на корпусе. Это было настоящее сокровище, принесенное нам Халифаевым. У него было только две кассеты «МК»: одна с таджикской музыкой, а другая с блатной.

У Клитора разбежались глаза. Ему хотелось всё: и магнитофон, и картошку, и звёздочки на погоны! Это был мега прихват! Он метался из угла в угол, соображая, как бы ему объять необъятное: доложить дежурному офицеру, не дать нам возможности разбежаться, картошку захватить и, главное, магнитофон для своей каюты. Клитор клитором, а соображал, что если он хоть на минуту отлучится, то всё – поминай как звали.… Уйдем с концами. Вместе с картошкой и магнитофоном.

– Магнитофон сюда! – заорал возбужденный, Клитор, протягивая руку.

– На забирай, – спокойно ответил Халифаев.

Он встал и взял магнитофон за шнур. Песня «Таганка» оборвалась на полуслове. Халифаев, глядя прямо в глаза лейтенанта, медленно, как лассо, раскрутил магнитофон над головой. И прежде чем испуганный Клитор успел среагировать, Халифаев с треском шмякнул магнитофон об пиллерс прямо перед его носом. Пластиковые осколки брызгами разлетелись во все стороны…

Расстроенному Клитору досталась тогда только электроплитка с запахом. Пока он бился с Халифаевым за магнитофон, картошку частично съели, частично выкинули в трюма. Даже сковородку припрятали. А одна электроплитка с запахом, без картошки, на мега прихват уже не тянула.

Старпом долго потом допытывался, что да как, кто зачинщик, откуда запчасти для магнитофона, чья электроплитка… Мы, естественно, ничего не сказали. А зачем говорить? Что это изменит? Дальше Камчатки не пошлют. Тогда этот офицер запер нас четверых, меня, Халифаева, Андрюху Тюрюханова и Колю Кондрашова, в боевом посту связи, размером чуть больше телефонной будки. Если один из нас, поджав ноги, ложился на палубу, то остальные могли только стоять на одной ноге. Так мы и пробыли, запертые, в этом «шкафу» в полной темноте половину нашего первого настоящего морского похода, из Владивостока до Камчатки. Правда, в темноте мы сидели недолго. Будучи электриками, мы с Колей на ощупь быстро исправили ситуацию: включили аварийное освещение от аккумулятора. Коля, как-никак, был электриком слабого тока, и это было его хозяйство, а своё хозяйство он всегда изучал досконально. Мы сидели на палубе, поджав к груди колени, рассказывали друг другу истории, смеялись и ни о чем не жалели. И даже сейчас, когда я вспоминаю обалденный запах той хрустящей, жаренной в масле картошки, у меня слюнки текут.

Марш-бросок

Строевую песню пойте громче: чем громче поешь, тем лучше усваивается.

(Фольклор)

Чем меньше делает политработник, тем больше его труд похож на подвиг.

(Правда)

Ожидалось, что Горбачёв посетит Владивосток как раз ко дню Военно-Морского Флота. По такому случаю на наш корабль пришла срочная разнарядка: выделить отборную роту для принятия участия в военном параде. Большой Зам, пыхтя от усердия, лично взял на себя ответственность за строевую подготовку парадного расчёта. По его приказу несколько десятков матросов, и я в их числе, вторую неделю в перерывах между авралами отбиваем каблуки и глотаем пыль, чеканя шаг на стенке перед кораблём.

От такой муштры «караси», а по интересному совпадению, так на флоте называли не только молодых матросов, но и обыкновенные носки, сбивались и истирались до дыр за два дня таких строевых занятий. По вечерам мы усердно штопали дыры на пятках, но к концу недели «караси» съёживались до размеров следков и для штопки живого места уже не оставалось. Денег на покупку новых карасей не было, выдача очередных положенных по уставу четырёх пар ожидалась только через год… И летели во все концы страны письма к родителям: «пришлите хоть несколько пар носков… самых дешевых… Только главное, чтобы уставного, черного или тёмно-синего цвета …»

– Левой! Левой! Раз! Два! Три! – надрывается лейтенант Тупченко, по поручению Большого Зама муштрующий нас на стенке.

Сам Большой Зам, осунувшийся, с мешками под глазами, наблюдал за нами с борта корабля, как с трибуны мавзолея. Прошёл слух: он ожидает грузовики, которые должны отвезти нас на стадион, где контр-адмирал устроил очередной смотр – репетицию перед парадом. Этот стадион расположен километрах в десяти от нашей базы. Время шло, а грузовиков всё не было. Большой Зам уже последние двадцать минут нервно постукивал кулаком по леерам.

– Левой! Левой!

Стучат по асфальту матросские каблуки.

– За-пе-е-вай! – командует лейтенант.

Мы переглядываемся. Кто начнёт первый? С песней, как говорится, весело шагать или, по крайней мере, веселей, но «Песню механика», которую заставляет нас петь лейтенант Тупченко, сил никаких нет исполнять. Слова поперёк горла становятся…

– Запев-а-ай!!!

Тут паренёк слева от меня, не обращая внимания на потуги лейтенанта, затягивает – давно забытую родную и потому совершенно неуставную песню:

 Зелёною весной под старою соснойС любимою Ванюша прощается.Кольчугою звенит и нежно говоритНе плачь, не плачь,Маруся-красавица.  

Ребята встрепенулись. Их запылённые лица осветились улыбками.

– Маруся молчит и слёзы льёт!!! От грусти болит душа её!!! – громогласно подхватили тридцать здоровых глоток. Перед нашими глазами, как на киноэкране, замелькал в луче проектора эпизод из любимого фильма. Спины распрямились, шаг стал четче, каблуки так и впечатываются в раскалённый асфальт…

– Отставить песню! – растерявшийся лейтенант попытался перекричать строй, одновременно косясь на Большого Зама.

– Кап-кап-кап из ясных глаз Ма-а-а-руси!!! Капают слёзы на копьё!!! – гремит любимая песня.

Голосок «маленького» замполита потонул в гулком рокоте децибелов.

– Отст-а-а-а-вииить! – лейтенант срывается на визг – Отставить!!! – расставив в стороны руки, он отчаянно бросился перед строем и перекрыл дорогу.

– Кап!!! Кап! Кап… – наскакивая друг на друга, ребята останавились. Песня постепенно затухает.

Бледное лицо лейтенанта на глазах покрывается красными пятнами:

– Что за самодеятельность?! – запыхавшись хрипит он. – Давай нашу… строевую – «Песню механика»!

К строевой песне БЧ-5, так называемой «Песне механика», у лейтенанта Тупченко было своё особое, тёплое чувство, в какой-то степени, может быть, потому что Тупой сочинил её сам. И этот его, выстраданный в творческих муках, политически и идеологически выверенный продукт он всю последнюю неделю неутомимо вдалбливал нам в головы, с выражением зачитывая рукописный текст из своего замусоленного блокнотика.

Строй не торопился исполнять приказание. Язык, в буквальном смысле, не поворачивался.

– Запевай! – истошно заорал лейтенант.

Делать нечего. На флоте субординация и выслуга лет. И ребята нехотя, в разнобой начали выдавливать из себя слова:

 Там, где всюду бескозырка, ты механик на постуХодит-бродит наш корабль, граня волны за версту.Корабли уходят в море прямо к вражьим берегамТам, где мы под нашим флагом ходим смерть несём врагам…  

Тупой счастливо улыбнулся. Размахивая по-дирижерски руками, он, поглядывая украдкой на Большого Зама, шел вровень со строем, проговаривая губами текст и строго следя, чтобы кто-нибудь, не дай, Бог, не соврал слова:

– Ну вот! Совсем другое дело! Про бескозырку – наша песня… механика… А то Маруся какая-то… Левой! Левой! Раз! Два! Три!..

Ноют отбитые об асфальт пятки, кровоточат мозоли в дырявых карасях… «Ходит-бродит наш корабль…», – орём мы в двадцатый раз. Нет конца занятиям.

– Товарищ капитан третьего ранга, грузовики не подошли – докладывает лейтенант Большому Заму, вернувшемуся после десятиминутной отлучки.

Большой Зам хмурится: контр-адмирал ждёт. Не поймёт. До стадиона 10 километров хода. И тут Большой Зам принимает волевое решение. «Лично поведу!» – заявляет он, упиваясь решимостью своего голоса. Задирая вверх все три своих подбородка с таким видом, будто только что поднял батальон в атаку, Большой Зам, потряхивая жирком, решительно сбегает по трапу к нам на стенку.

– Слушай мою команду! – ревёт он, рукой отстраняя в сторону лейтенанта. – За мной, ша-а-а-гом… Ма-арш!!! – И повернувшись на каблуках, Большой Зам, подражая строевому шагу, неожиданно резво зашлёпал ботинками по стенке.

Мы, недоумевая, потянулись следом за политическим начальником. После двухчасовой муштры десять километров казались вечностью. К тому времени, как мы подошли наконец к стадиону, пыль толстым слоем налипла на промокшие от пота белые голландки и бескозырки. Набухший китель Большого Зама испускал густое пряное амбре пота и тройного одеколона. Смотр-репетиция уже подходил к концу. По кругу перед трибуной отбивали шаг несколько групп наших товарищей по несчастью. Большой Зам бросил нас с ходу в бой.

– На пра-во! – скомандовал он, лихо срезая угол с асфальтовой дороги через газон на круг стадиона.

Мы в спешке пытались подстроиться, стараясь идти хоть чуть-чуть в ногу.

– Левой!!! – взревел Замполит и шлёпнул ботинком по луже с такой силой, что все три его холёных подбородка вздрогнули и заколыхались.

На трибуне произошло замешательство. Контр-адмирал в явном недоумении наклонился к соседу по трибуне, дивясь этакому явлению Христа народу – нашей версии чеканного шага и тому, что ещё утром называлось парадной формой.

Поравнявшись с трибуной, Зам преобразился, подтянул живот, выпятил грудь и, вскинув пухлую руку к козырьку, рявкнул так, что контр адмирал на трибуне вздрогнул от неожиданности.

– Равнение на… трибуну!!! – Зам залихватски рывком повернул голову в сторону начальства. Сжатые вместе пальцы у козырька Зама от усердия выгнулись в обратную сторону.

Мы вслед за Замом повторили поворот головы.

– Рота стой! – скомандовал вдруг контр-адмирал.

Большой Зам замер от неожиданности как вкопанный, да так резко, что первый ряд строя, следовавшего за ним, налетел на него сзади.

– Вы откуда такие красивые взялись? – интересуется контр-адмирал.

– Тащ контр-адмирал!!! Парадная рота ракетного крейсера «Адмирал Фокин» для парадного смотра прибыла!!! – отрапортовал Зам.

– Почему опоздали?

– Машины не подошли, тащ контр-адмирал!

– А вы как добрались?

– Марш бросок!!! – рапортует Зам, ожидая кульминационной благодарности.

– Куда бросок? Зачем? – недоумевает контр-адмирал. – Мы уже закончили. Это ведь не последняя тренировка.

Но, видя полное замешательство Большого Зама и наши измученные лица, адмирал опомнился и, взяв под козырек, пробасил:

– Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу!!! – рявкнули мы, с трудом перекрикивая Большого Зама и чеканя шаг, пошли со стадиона в обратном направлении.

В день ВМФ, 27 Июля с утра прошел дождь, и асфальт был весь в мелких блестящих лужах. Начальство, само собой, посчитало такую ситуацию неприемлемой для глаз Генерального Секретаря. Была немедленно отдана соответствующая команда, и матросы в безукоризненно отутюженных белых голландках несколько часов ветошью (тряпками) сушили лужи на асфальте.

Сам парад удался на славу. В нём участвовало несколько тысяч человек и 20 кораблей тихоокеанской эскадры. Один десантный катер с открывающимся носом заделали под голову морского чудовища. Когда катер подошел к берегу, из него очень эффектно, на утеху высоких гостей вышли на берег Нептун и 33 богатыря. Я шел в составе парадной роты. Наша задача была красиво пройти и убраться восвояси. «Бум-бум», – бил барабан. В голове вертелось наставление мичмана: «Слушайте звук большого барабана и старайтесь попадать под него». Я старался и, повернув голову в сторону трибуны, до боли в пятках, что есть мочи, лупил левой ногой по асфальту на каждый удар барабана.

На трибуне сидел Горбачёв. Мне, однако, было не до него. Всё, о чем я тогда думал, было то, как удержать на голове набухшую от пота и дождя бескозырку. Она предательски подпрыгивала на моей голове и медленно, но верно сползала набок в такт дроби шагов. Пытаясь сбалансировать смещение головного убора, я постепенно наклонял голову в бок так, что к концу прохода моё правое ухо уже практически лежало на плече. Наконец мы вышли со стадиона, и была дана долгожданная команда: «Вольно!»

– Еле удержал! – выдохнул я, с простодушной наивностью обращаясь к шедшему рядом со мной полторашнику.

Мне почему-то вдруг показалось, что то общее значительное дело, которое мы только что успешно завершили, хотя бы на некоторое время стирало грани жесткой флотской иерархии. Полторашник посмотрел на меня и на мою бескозырку так, что я тут же избавился от всех иллюзий.

– Душара мутный, – сквозь зубы процедил он и, зло, усмехнувшись, многообещающе добавил – на корабле поговорим.

К моей радости, о своей угрозе полторашник забыл, а вот о том, что было бы, если бы я эту бескозырку тогда, на параде, действительно потерял: даже сейчас думать страшно. Очень надеюсь, что Горбачеву наш парад понравился. Мы все очень старались. Честно.

А этот злосчастный куплет про «ходит-бродит» я безуспешно пытаюсь забыть вот уже двадцать лет. Но служебное рвение молодого замполита по продвижению своего идеологического творчества в массы, похоже, сделало своё дело. Надежды, что в конце концов у меня получится забыть этот куплет, мало. А жаль, очень хотелось бы…

Page 6

Моряк никогда не бывает пьян – его просто качает.

(Поговорка)

Беда лейтенанта Тупченко состояла в том, что он пришёлся не по нутру не только матросам, но и Большому Заму и тот, в конце концов, выхлопотал, чтобы Тупого перевели на другой корабль. На освободившееся место замполита БЧ-5 к нам пришёл капитан-лейтенант Севрюгин.

Невысокий жилистый со спокойным слегка прищуренным взглядом новый замполит на удивление оказался мужик ничего. Он не заискивал перед Большим Замом, не промышлял левыми прихватами, за что Большой Зам его недолюбливал, а матросы уважали. Особенно приглянулся он нам после случая с переездом.

Севрюгин с семьей переезжал из одной хлипкой однотипной пятиэтажки заснеженного военного городка в другую. Он взял меня и троих моих друзей: Колю Кондрашова, Марса и Халифаева, на берег, чтобы помочь ему с погрузкой вещей. За помощь он нам обещал торт. От торта мы, конечно, не отказались, но Севрюгин мог его и не предлагать. Главное, у нас была возможность выбраться с корабля. Мы просидели на этой железке два с половиной года, практически, безвылазно и теперь цеплялись за любую возможность увидеть хоть что-нибудь, что ещё существует в этом большом и недоступном для нас мире.

Родные писали мне в письмах, как мне повезло, что я служу на Дальнем Востоке, увижу Камчатскую долину гейзеров, неповторимую природу этого красивого края. Мне было сложно им объяснить, что я видел мир только с борта корабля. За три года службы на флоте у меня ни разу не было возможности даже банально искупаться. Какие уж там гейзеры…

Работа по погрузке нехитрых капитан-лейтенантских пожиток спорилась. Мы по двое заходили в квартиру, брали мебель и тащили на улицу в грузовую машину. Всё шло хорошо, но довольно буднично, и тут я, ради интереса, открыл дверцу серванта на кухне и… стало совсем хорошо. В глубине серванта на полке красовалась трехлитровая банка с шилом (спиртом)!

– Ребята, склад! – выпалил я, извлекая из серванта обнаруженное сокровище.

– Ну, Шура, у тебя нюх! – Халифаев от умиления готов был меня расцеловать.

– Не надо фамильярностей! – шутливо сказал я, отстраняя от себя небритую физиономию своего друга.

Мы, не торопясь разлили шило по найденным в серванте стопкам.

– Ну, за тех, кто в море!

– Это третий тост.

– Ну, тогда за нас! Будем!

Теперь после каждой ходки мы делали небольшой привал, хлопали по рюмашке и, уже повеселевшие, залихватски подхватывали новый предмет. У машины мы не задерживались, загрузили и обратно – работа кипела.

Севрюгин заметил неладное ходок через семь-восемь, когда мы с Колей Кондрашовым зигзагообразно тащили по лестнице здоровенный аквариум.

– Зам …рыбок…. любит… – глубокомысленно рассуждал Коля и икал.

Любитель рыбок в ужасе подскочил к нам, поддерживая критически накренившийся аквариум:

– Ребята, вам хватит!

Особо не возражая, мы вразнобой закивали головами.

После разоблачения, банка с шилом исчезла из серванта так же магически, как и появилась. Но нам было уже хорошо!

Погрузка закончилась, мы в блаженном состоянии топтались на заснеженной улице, ожидая нового зама. Вдруг видим: навстречу нам по дороге своей подпрыгивающей походкой шагает лейтенант Тупченко. Он что-то оживлённо говорил и размахивал руками. Наверное, вешал на уши лапшу двум сопровождавшим его матросам с его нового корабля, куда его недавно перевели, как учили в «Военполите», входил в доверие.

Поравнявшись с нами, Тупой слегка замедлил шаг и, не дождавшись нашего приветствия, показушно козырнул:

– Здравствуйте, ребята! – молодецки выпалил он, расплываясь в улыбке и дожидаясь ответного приветствия.

Не сказав ни слова, мы, как по команде, отвернулись. Наигранная улыбка сползла с лица лейтенанта. Оторопев, он прошел мимо, делая вид, что ничего не произошло. Он так бы и растаял в темноте, но тут один из сопровождавших его матросов громко и отчетливо заключил:

– Чего-то не любят вас, товарищ лейтенант.

Эти слова прозвучали в морозном воздухе, как оплеуха. Тупой резко, развернулся на месте. Снег брызнул из-под его каблуков. Расправив плечи, нахохлившись, он решительно двинулся к нам:

– Почему без старшего?! – наехал он, не найдя ничего более подходящего, чтобы придраться.

– Мы здесь с каплеем, – лениво ответил я, не желая расставаться со своим расслабленным настроением.

– Почему честь не отдаете?!

– Кому?

Тупой опешил:

– Да я вам…

Тут в разговор вмешался малость проветрившийся на морозе лаконичный Коля Кондрашов:

– А не пошел бы ты на х**, товарищ лейтенант?

У Тупого отпала челюсть. Он отступил на шаг назад, и секунду стоял, глотая ртом воздух, не находя, что ответить.

– Ты… Вам… Трое… Семь суток ареста! – заорал Тупой, подергивая левым глазом – Доложитесь дежурному офицеру! Я проверю!!!

Мы стояли полукругом вокруг лейтенанта и молча смотрели на его искаженное криком румяное лицо. Коля безразлично сплюнул.

Лейтенант замолк, потоптался на месте, развернулся и, уже не подпрыгивая, направился к ожидавшим его матросам. Они с интересом следили за всем происходящим. Им будет что рассказать по возвращении на корабль…

Вернувшись к себе на корабль, мы естественно никому ничего не доложили. А на следующий день к нам в кубрик спустился капитан-лейтенант Севрюгин:

– Ну, ребята, вы даёте! – покачал головой он, – А если бы вас Большой Зам прихватил… Всем бы влетело по полной… А за переезд спасибо.

Севрюгин улыбнулся и протянул нам перевязанную тонкой бумажной верёвкой коробку с вкуснейшим песочным тортом! Праздник жизни продолжался!

А в Тихом Океане я всё-таки один раз искупался, когда мне до дембеля оставалось меньше месяца. Я вдвоём с приятелем выносил с корабля мусор. Воспользовавшись случаем, мы сбежали в самоволку. На двадцать минут. Мы выбежали из части, добежали до берега, разделись догола и, изрезав ноги о ракушки, окунулись один раз в холодной солёной воде. Это мы так поставили галочку, а то спросят на гражданке, и как-то стыдно отвечать, что служа на Тихоокеанском флоте, так ни разу в Тихом океане и не искупался.

Стенгазета

Рисуйте где угодно, но только в центре.

(Указание офицера)

Однажды новый замполит БЧ-5 капитан-лейтенант Севрюгин вызвал меня, Марса и Теплова к себе в каюту.

– Тут, ребята, есть дело. Большой Зам приказал мне дембелей напрячь – на благое дело. У него есть идея насчет конкурса стенгазет. Он ее уже давно вынашивает. Каждая боевая часть должна выпустить стенгазету на злободневную тему: осудить курение на боевом посту, нарушение формы одежды… Ну, как обычно, сами знаете… Назовите ее «Звезда» или «Гудок», чтобы звучало…

– А «За нашу Советскую Родину» можно? – спросил я, подмигивая Марсу.

– Тоже хорошо, – похвалил Севрюгин, не уловив иронии. – Вот и потрудитесь с пользой для общества.

Мы переглянулись. Делать газету, вообще-то, было в лом, ну раз Большой Зам захотел конкурс, что же, будет ему конкурс. Получать канцелярские принадлежности для производства стенгазеты я пошел лично к Большому Заму. Он так хотел.

– Вы, годки, совсем оборзели, – произнес Большой Зам, вальяжно развалившись на стуле и подманивая меня к себе указательным пальцем, – общественно-полезной работы ни хрена не делаете. Вот и поднапрягитесь.

Довольный своей идеей Большой Зам расплылся в улыбке крокодила и торжественно вручил мне коробку цветных карандашей и здоровенный лист ватмана.

– А что писать-то?

– Не знаешь, о чем писать? Напишите две-три маленьких заметки. Про курение, нарушение формы одежды. Не хватает слов – нарисуй картинку. Здесь звезду, там якорь. Понятно?

– Так точно

– Ну вот и действуй. Только смотри, чтоб было остро и актуально. Про курение на боевых постах не забудь. Сделайте мне красиво.

Я согласно кивнул.

– Хорошо поработаете, может, в увольнение в город отпущу, – раздобрился Большой Зам.

– Постараемся, товарищ капитан третьего ранга!

Творить красивую острую и актуальную стенгазету мы устроились в носовой электростанции.

– Ты, Шура, у нас один рисовать умеешь – художником будешь, – определил Марс.

– Без проблем.

– Тёплый, а ты у нас мозгом будешь, материалы будешь подбирать.

– Ладно. А ты сам-то чего делать будешь? Прохлаждаться? – беззлобно спросил Теплов.

– Не, я стихи сочинять буду, – скромно произнес Марс.

Мы с Тепловым переглянулись. Ну, стихи, так стихи. Вот и ещё один талант раскрылся. Я расположился на животе на пайолах перед расстеленным листом ватмана:

– Как назовём то? «Гудок»?»…Или «Звезда»??… Про курево и форму одежды…

Ни у кого из нас эти варианты названий особого энтузиазма не вызвали. Броняшка в электростанцию распахнулась и к нам ввалился заиндевевший на морозе дизелист Сагалаков.

– Мужики, д-д-д-айте погреться! – его всего трясло от холода.

– Ты что, «долболедизмом» занимался?

Утвердительно тряся головой, Сагалаков протиснулся мимо нас и всем телом прижался к теплому кожуху турбогенератора, ещё не успевшему остыть после утренней прокрутки.

– Что, отпустили?

– Какой, на хрен, отпустили! – п-пять минут на поссать д-дали… С-с-уки! – жмурясь от боли, Сагалаков выставил перед собой красные от холода негнущиеся пальцы: – От-хо-о-дят…

– Кадеты, гады, вообще оборзели! Тебя уже почти неделю консервируют!

– П-пять дней… Мы т-там вдвоем с Гнутым на стенке л-лед долбим… От подъёма д-до отбоя… Отпускают т-только в гальюн и пожрать. Пожрал, поссал и обратно. Взяли моду, за любую ф-фигню – на стенку… К-карбышевым работать…

– Кадеты, сами, блин, в овчинных тулупах стоят, а вас в шинелях морозят! – посочувствовал Марс.

– Н-ну да. Её насквозь продувает… Да и всё остальное тоже… – посетовал Сагалаков. – Мы с Гнутым по очереди морозимся, он вчера ноги отморозил, а сегодня я – руки. С нами ещё один из БЧ-3 был, его сегодня что-то не видно… Мы сначала думали – отпустили, а н-нет, он, похоже, с воспалением лёгких свалился… Брр-р… Лепота! – начал немного отогреваться Сагалаков.

– Матросу Сагалакову прибыть на ют, в рубку дежурного по кораблю! – донеслась команда из репродуктора.

– Вызывает гад! – Сагалаков с сожалением оторвался от тёплого генератора и обреченно поплелся навстречу двадцатиградусному чилимскому морозу.

Мы посмотрели друг на друга, и нам вдруг стало отчётливо ясно, что «Гудком» или «Звездой» мы нашу газету уж точно не назовём.

– Я его пингвином изображу, – сказал я, выражая общее настроение. – Надо сделать, чтобы интересно было…

– Эти «Звёзды», «Рынды» и «Гудки» уже вот, где сидят»! – Марс выразительно провел ладонью поперёк горла.

– Три года одно и то же, курение, нарушение формы одежды, равнение на отличников боевой и политической подготовки… На эти газеты никто и внимания-то не обращает – тоска зелёная…

– Как назовём-то?

Мы снова переглянулись.

– Правду народу! – вдруг выпалил Марс.

– Чего-чего? – не поверил своим ушам Теплов.

– Назовём: «Правду народу»!

Я улыбнулся:

– Большой Зам охренеет, когда увидит!

– Ну, блин, вы даёте! – предвкушая реакцию Большого Зама, ухмыльнулся Теплов.

С названием было решено. Большими красными буквами, подражая шрифту газеты «Правда», я вывел жирный заголовок: «ПРАВДУ НАРОДУ!» Получилось торжественно и красиво. В левом верхнем углу я изобразил развивающийся на юте военно-морской флаг, сугробы снега, а рядом пингвина, который тормошит другого заиндевевшего пингвина, в надвинутой на уши матросской бескозырке; второй пингвин, изображая Сагалакова, долбил ломом лёд. Надпись под рисунком гласила: «Гляди-ка! Ещё тепленький!» – Остро и актуально, как Большой Зам и просил.

– Что ещё?

– Давай про старпома. Завёл моду: за каждую ерунду экипаж строить. День, ночь – по барабану. Позавчера вон плафон из правого тамбура то ли разбили, то ли спёрли, так старпом экипаж строил до двух часов ночи, каждые пятнадцать минут: плафон искал. А мне в три на дежурство… Всего час из-за него спал! – посетовал Теплов.

…В средине листа ватмана я нарисовал окурок, затушенный на красной пусковой кнопке, рядом орущую рожу старпома, а вдали, на горизонте, подымающийся ядерный гриб. Надпись под рисунком придумал Теплов:

Старпом: Кто затушил хабарик на пусковой кнопке?

Молчание.

Старпом: Кто затушил хабарик на пусковой кнопке?

Молчание.

Старпом: Да, чёрт с ней, с Америкой. Должен же быть порядок на корабле!!!

Мне самому рисунок понравился, и старпом похожий получился.

– Теперь что?

– Про телевизор, – предложил Марс. – Офицеры сами по телеку, что хотят смотрят, а нам только программу «Время» разрешают! – Марс аж раскраснелся от возмущения: – Раньше, если прихватят, когда мы что другое смотрим, то переходной трансформатор сопрут или предохранители из телевизора вытащат, а с тех пор, как ты, Шура, трансформатор к палубе приварил, то им облом вышел. Вот вчера программу «Взгляд» хотели посмотреть, так Школа целый телевизор уволок, скотина!

Я улыбнулся, вспомнив, как каплей Школа чуть не надорвался, пытаясь сдвинуть с места трансформатор, который я накануне приварил к палубе. С виду он напоминал маленький бочонок из-под пива. Я его на складе отыскал. Питание по кораблю 120 вольт, а для телевизора нужно 220. Те маленькие стандартные пластмассовые трансформаторы, что мы раньше использовали, офицеры в своих карманах уносили. А с этим бочонком Школа обломился. Но тоже не растерялся и вместо трансформатора унёс телевизор.

По предложению Марса, я изобразил каплея Школу с иксообразно сведенными ногами, сгибающегося под тяжестью телевизора, а поэт Марс разродился по этому поводу своей первой в жизни поэмой:

 Вся бригада смотрит «Взгляд»,А на «Фокине» бардак!Быть такому не моги.Телевизор – унеси!  

Не знаю, как это у Марса вышло с ямбом или хореем, но смысл, по-моему, бил в цель. Дело спорилось. Для вида, внизу газеты мы добавили несколько небольших стандартных рисунков про курение и форму одежды. Вскоре все было готово.

Не показывая газету для предварительно просмотра Севрюгину, мы вывесили её на всеобщее обозрение в столовой команды. Результат превзошел все ожидания. Слух про газету молниеносно распространился по кораблю. Посмотреть на неё собрался весь экипаж. Возгласы одобрения и хохот наполнили помещение. Народ отрывался так, как давно уже не отрывался ни от одной стенгазеты. Больше всего ребятам понравились старпом и пингвины. Это первое на нашем корабле веяние надвигающейся Перестройки и Гласности провисело на переборке ракетного крейсера «Адмирал Фокин» двадцать долгих минут.

На двадцать первой минуте через хохочущую толпу к газете пробрался оповещенный стукачами Большой Зам. Народ расступался перед ним, как мальки перед акулой. Подойдя вплотную к газете, он некоторое время, близоруко щурясь, всматривался в нее, пытаясь разобраться: при чём тут пингвины и ядерный взрыв? Наконец до него дошло. Его заплывшая жиром физиономия перекосилась. Издав сдавленное рычание, он бросился на газету, как Матросов на амбразуру. Резким движением он сорвал со стены наше творение. Испепеляя глазами выведенные красным карандашом в правом нижнем углу газеты, фамилии членов нашей мятежной редколлегии, он устремился в ПЭЖ к телефону. Через минуту из репродуктора неслось:

– Замполиту БЧ-5, старшему матросу Федотову, матросу Сатретдинову, старшине второй статьи Теплову прибыть в каюту заместителя командира корабля по политической части!

Начались репрессии. Зам аккуратно сложил газету, подшил к моему персональному делу и убрал к себе в сейф: на всякий случай. Севрюгин получил выговор, а мы втроём, вместо увольнения в город, пошли долбить лёд вместе с Гнутовым и Сагалаковым.

Через три дня меня вызвал к себе в каюту старпом.

– Разрешите войти, товарищ капитан третьего ранга! – отрапортовал я.

– Проходи, Федотов, – миролюбиво пригласил старпом.

Разложив перед собой нашу газету, старпом некоторое время критично всматривался в своё изображение. Потом он повернулся ко мне:

– Ты что думаешь, Федотов, я на тебя за карикатуру, за критику зло держу? Нет, Федотов. Сейчас перестройка, я не против критики. Критика это хорошо. Критикуйте. Но это не гражданка – флот! Так что перед тем, как критиковать, подойди ко мне и спроси, «что» критиковать и «как».

Приборщик

– Почему у вас начштаба зовут Бамбуком?

– Потому что деревянный и растет быстро.

(Фольклор)

Справка: Стрингер (англ. stringer, от string – привязывать, скреплять) – продольный элемент конструкции корпуса (каркаса) судна. Обычно выполняется в виде деревянного или металлического плоского бруса.

По кораблю прошла информация – привезли посылки. Весь крейсер пришел в движение, как растревоженный палкой муравейник. «Нижеперечисленному личному составу корабля построиться около рубки дежурного для выдачи посылок! Матрос Умаров, старший матрос Федотов, матрос Теплов, матрос…» – раздалось из репродуктора.

С мачт, из машинных отделений, из всех выходов к рубке дежурного потянулись ручейки взбудораженных матросов. Услышав свою фамилию, я тоже поспешил к рубке дежурного. Когда я пробился к рубке, вокруг неё уже толпился народ. Прямо перед входом в ожидании своих посылок обречённо стояли счастливчики-караси. Вокруг них дежурили взбудораженные годки. Для годков день выдачи посылок всегда праздник: они первыми собирались возле рубки, чутко прислушивались к объявленным именам, отмечали про себя «своих» карасей и тут же выцепляли их из общей толпы, ожидавшей выдачи посылок. Карасей из каждой боевой части караулили свои годки. За годками, чуть поодаль, вторым кругом оцепления, в надежде на то, что и им тоже что-нибудь перепадёт, барражировали остальные члены экипажа.

В рубке дежурного на стуле восседал Большой Зам, он готовился к досмотру присланного добра. У его ног посреди горы разнообразных бандеролей и посылок копошился на корточках корабельный почтальон – главный корабельный старшина Крапов. Прилизанный, улыбающийся неровными золотыми зубами Крапов был любимцем Большого Зама и по совместительству приборщиком его каюты. А это был знак высочайшего доверия: он допускался в святая святых. Наряду с обязанностями приборщика Крапов получил ещё две самых блатных должности на корабле – фотограф и почтальон! Ещё бы! Ведь к почтальонству прилагалась возможность каждый день без сопровождающего ездить в город за почтой, а к должности фотографа – единственный на корабле легальный фотоаппарат «Зенит» и … своя отдельная каюта-фотолаборатория. Чтобы по достоинству оценить то, чем одарил Большой Зам своего любимца, нужно пожить три года в кубрике на шестьдесят человек, без схода на берег и без возможности хоть иногда уединяться куда-нибудь подальше от толпы, годковщины и «махачей»-мордобоев. Остальным смертным на корабле даже о малой доле этой роскоши и мечтать не приходилось. А Крапов получил всё и сразу. Но и этого оказалось мало. Большой Зам пробил своему приборщику звание главного корабельного старшины и зарплату под тридцать рублей в месяц, в четыре раза превышавшую наши семь целковых. Большой Зам дал бы ему звание и повыше, но выше звания для матросов-срочников на флоте просто не было. А под Новый год Большой Зам сделал приборщика своей каюты Крапова коммунистом…

Народ нетерпеливо гудел вокруг рубки дежурного. Большой Зам посмотрел на часы и дал Крапову отмашку: выдача посылок началась. Карась Умаров, подталкиваемый годками, первый неуверенно выступил перед Большим Замом.

– Умаров…Умаров… Ага, вот! – сидя на корточках, Крапов выбрал из кучи посылок нужную, отработанным движением перочинного ножа вскрыл её и передал для досмотра своему покровителю.

– Так, посмотрим, что тебе прислали из жаркого Узбекистана… – Большой Зам запустил руки внутрь посылки, разгребая мясистыми пальцами в стороны письма родных, конфеты и пряники. – Не положено, – он выловил из глубины посылки магнитофонную кассету, с недовольством отмечая, что, судя по этикетке, кассета бесполезная, с какой-то узбекской музыкой. – Выдавай! – бросил он сидящему подле его ног Крапову, перекладывая неположенную кассету в свой специально подготовленный мешок.

Крапов, как бы ненароком, запустил руку внутрь посылки и, особо не таясь, выудил оттуда пригоршню конфет и сухофруктов. Он деловито переложил выуженное добро в свой пакет, отдельный от мешка Большого Зама. Большой Зам сделал вид, что не заметил.

– На, держи! Следующий! – сказал Крапов, отдавая карасю слегка полегчавшую посылку.

Годки оттащили свою первую жертву подальше от рубки и глаз Большого Зама.

– О, братан, ну, что, получил нашу посылку?… Ну, тебе подвалило!.. Что мамка-то прислала – конфеты, блин, пряники!.. О, шоколад! Клёво! Да, забудь ты про кассету, зёма… Пойдём. Мы поможем поделить!

На несколько минут карась стал лучшим другом годков. Его бережно подхватили в охапку и, охраняя от годков из других боевых частей, как дорогого гостя, под руки повели в кубрик. В кубрике делили по справедливости. Карась получал почти столько же, что и каждый из годков. Строго следили за тем, чтобы карася совсем не обожрали. Западло. Только очень редко случалось, что в суматохе вокруг посылки про карася случайно забывали и тому оставались лишь пара конфет и письмо из дома. Покончив с одной жертвой, годки снова выходили на охоту.

– Следующий!

Подошла моя очередь. Крапов распечатал потрепанную посылочную коробку и передал замполиту. Большой Зам с интересом запустил в неё свои руки. Какое-то время он сопел, старательно вороша содержимое.

– Оп-ля! – Он выудил из посылки пачку душистого индийского чая со слоном. Довольно улыбнувшись и по достоинству оценив витающий аромат, он переместил мой чай в свой, уже порядком растолстевший мешок:

– Не положено!

Досмотр продолжался.

– Неплохо! – Из глубины моей посылки показалась банка с дефицитным бразильским кофе.

«Растворимый»: отметил я про себя. По правилам, можно. Должен пропустить.

Но Большой Зам не торопился. Он вертел в руках банку, рассматривая её на свет. Кофе-то уж больно хорош. Наконец он раскрыл рот…

– Не по…

– Товарищ капитан третьего ранга, растворимый кофе правила не запрещают, – упредил я его на полуслове.

Физиономия Большого Зама сморщилась от досады. Он и сам отлично знал, что растворимый кофе правила действительно почему-то не запрещали. И какого хрена не запрещали? Теперь просто так забрать нельзя. Кто её знает, эту матросню, напишут рапорт начальству, разбирайся потом. Геморрой.

– Когда кофе захочу – тебя вызову. Занесёшь. Понял? – Большой Зам с досадой бросил банку кофе обратно в мою посылочную коробку.

Я молча кивнул, думая про себя: «Хрен тебе жирный, сегодня же с ребятами разопьём.» Большой Зам и сам понимал – пропал кофе.

– Выдавай! – с досадой кинул он почтальону.

Крапов сигнал принял и, запустив свои грабли ко мне в посылку, облегчил её на горсть конфет и банку сгущёнки. Большой Зам в это время внимательно изучал грязное пятно на переборке.

– Рожи отожрали, в иллюминатор не пролезают! – кинул я, вполголоса, в сторону почтальона и его начальника, отойдя от рубки на безопасное расстояние.

– Ну, их к черту, Шура. Козлы они и есть козлы, – успокаивали меня друзья: – Пошли!

К тому времени я отслужил на корабле полтора года, а для годков забрать посылку у «полторашника было не так-то просто. Да тут ещё друзья-однопризывники вокруг. Годки с досадой провожали меня и мою посылку глазами. Им оставалось только ждать более лёгкой добычи.

На следующий день у нас на корабле случилось ЧП!

– Экипажу корабля построиться по сигналу «большой сбор» на юте!!! – неслись из репродуктора крики Большого Зама.

Экипаж выстроился по левому и правому борту. Большой Зам нервно вышагивал туда-сюда посередине площадки, ожидая, когда все офицеры доложатся о наличии личного состава. Рядом с ним, белый как мел, стоял главный корабельный старшина Крапов.

– Среди нас вор!!! – с пеной у рта заорал Большой Зам. – У корабельного фотографа украли фотоаппарат «Зенит»! Это позор!!! Вор у нас на корабле! Пока не найдём, будем строиться через каждые пятнадцать минут! На поиски фотоаппарата – разойдись!!!

Начался «Большой Шмон». Экипаж строили через каждые пятнадцать минут, проверяли наличие людей, спрашивали о результатах поиска, снова распускали и снова строили. Это продолжалось два дня, но фотоаппарат как в воду канул. На третий день, когда все попытки найти фотоаппарат не увенчались успехом, весь экипаж согнали на берег. На корабль по трапу поднялся Большой Зам, и он по одному запустил туда одних офицеров. Пока матросы ждали на берегу, кадеты шмонали корабль. Они рылись в вещах, под матрасами, в рундуках, под пайолами, в трюмах. За этот день у экипажа было конфисковано или просто пропало множество неуставных вещей, многие из которых собирались и готовились годами. Среди пропавших вещей значились фотоальбомы, с добытыми с большим трудом флотскими фотографиями, магнитофон, кипятильники, электроплитки, машинки для наколки татуировок… Нашли и конфисковали ещё множество других неуставных вещей, которые как-то скрашивали наш однообразный казённый быт… Не нашли только пропавший фотоаппарат Крапова.

На четвертый день серый от злости и бессонных ночей Большой Зам остановил поиски и построил экипаж.

– На наш корабль пал несмываемый позор! – хрипел он: – Вор – трус, он прячется среди вас! А вы, трусы, его покрываете! Позор!

Слово «позор» мы слышали за эти дни много раз. Измученный бессонными днями и ночами поиска экипаж уже ни на что не реагировал и, понуро опустив головы, молчал.

– Чтобы хоть как-то расплатиться за этот позор, – продолжал орать Большой Зам, – со всего рядового состава экипажа!.. со следующей зарплаты!.. с каждого!.. будет удержана!.. часть стоимости фотоаппарата!

Нам это было не впервой. С нашей мизерной зарплаты удерживали за всё: за потерянные бушлаты, за комсомольские взносы, за всякую прочую хрень, давай, удержи ещё и за фотоаппарат. Большой Зам удержал. В тот месяц после всех вычетов я получил на руки пять рублей десять копеек. Хватило на чай, одеколон и пару пачек печенья…

– Хорошо ещё, что я не курю, – размышлял я, сидя в носовой электростанции и делясь своими наблюдениями с Олегом Кротовым, – на сигареты не надо тратиться…

– Хорошо тебе, – Олег тяжело вздохнул, ища, не завалялся ли где годный к повторному употреблению «хабарик».

«Броняшка» открылась, и в электростанцию вошли хохол Лёха Соленко и золотозубый фотограф Крапов. Леха был неплохой парень, он был из БЧ-5, отслужил на год больше меня. Он завёл знакомство с Краповым в основном из-за фотолаборатории: ему ведь надо было готовить дембельский фотоальбом. Они вдвоём прошли в угол электростанции, покосившись на нас, подняли пайолы и, к нашему удивлению, полезли в трюма. Минут десять они там копошились, затем вылезли и некоторое время шептались, бросая на нас косые взгляды. Наконец Лёха оценивающе посмотрел на нас и как бы ненароком спросил:

– Ребята, вы тут ничего не находили?

Мы недоуменно покачали головами

– Точно? – испытующе переспросил Лёха. Крапов делал вид, что рассматривает носок своего ботинка, украдкой поглядывая на нас из-за плеча своего приятеля.

– Не, ничего. А что? Потеряли что-нибудь? – недоуменно спросил я.

– Да так. Забудь, – Леха и Крапов переглянулись и вышли из электростанции.

Через неделю Андрюха Тюрюханов, лазая по трюмам, наткнулся на залитый водой и мазутом фотоаппарат:

– Гляди-ка, это тот, что Халифаев потерял пару месяцев назад, – с удивлением сказал он, – жалко: испорчен… Только объектив ещё сгодится. Вот Халифаев расстроится…

Однако Халифаев не расстроился.

– Ребята, так это же не мой, – сказал он, вертя в руках найденный фотоаппарат, – у меня говно был – «Смена», а этот крутой – «Зенит»…

Мы переглянулись. Всё связывалось воедино: Соленко с Краповым – трюма – фотоаппарат!

– Вот пидор, а! – выругались мы почти одновременно.

«Заложить» Крапова кадетам было можно, но не по правилам, главное не хотелось подставлять Леху Соленко: парень он был хороший, и закладывать его было уж точно западло. Но слухи поползли по кораблю. Последние два месяца до дембеля Крапов почти не вылезал из своей каморки. Когда он сошёл с корабля, провожать своего приборщика до аэропорта вызвался лично Большой Зам. А ещё через месяц в столовой команды состоялось общее собрание экипажа. После того, как Большой Зам и старпом толкнули свои речи про повышение уровня боевой и политической подготовки, наступил черёд вопросов и ответов. Первым задал свой вопрос Лом.

– Когда экипажу вернут деньги за фотоаппарат, который украл главный корабельный старшина Крапов?

Замполит поморщился, как от зубной боли. Эти слухи были для Большого Зама не в новинку, они ползали по кораблю давно, он им не верил, а скорее всего, не хотел верить. Обвинение против Крапова било по нему самому… Всё равно никто ничего не докажет.

– Сядьте, товарищ старшина. Хватит плодить сплетни! Я приказываю закрыть эту тему раз и навсегда! Во-первых, нет аб-со-лют-но ни-ка-ких доказательств вины главного корабельного старшины Крапова, во вторых…

– У меня есть доказательства! – мой голос прозвучал, как гром среди ясного неба.

Большой Зам застыл с раскрытым на полуслове ртом. Наступила немая пауза. Все глаза уставились на меня.

– Какие доказательства? – придя в себя, прервал всеобщее замешательство старпом.

Ребята вокруг даже привстали, стараясь не пропустить ни одного слова. Придя в себя Большой Зам попытался замять эту тему.

– Федотов, хватит! Садитесь. У меня в каюте поговорим…

Но старпом нетерпеливо перебил его:

– Какие доказательства? Говорите.

Как я решился обо всём рассказать в лицо Большому Заму, я до сих пор не знаю. Я просто не мог тогда смолчать. Я встал и начал говорить, не думая о последствиях. Если бы я о них думал, то я бы, наверное, ничего и не сказал бы. Лицо Большого Зама расплывалось у меня перед глазами, я отчетливо видел только его вытаращенные ненавидящие глаза…

– Три месяца назад я дежурил в электростанции. К нам тогда зашёл главный корабельный старшина Крапов. Я ещё удивился: он никогда к нам раньше не заходил. Я ещё больше удивился, когда он полез что-то искать в трюма…

Я говорил, а Большой Зам буравил меня своими красными глазами. Он готов был вцепиться мне в горло, чтобы только я замолчал.

– …Через две недели мы нашли в трюме фотоаппарат «Зенит». Он был весь в мазуте, наверное, лежал на стрингере и при качке в трюма свалился…

Я закончил. Тишина стояла такая, что было слышно, как бьется о переборки вода за бортом.

– Почему не доложили сразу? – первым прервал молчание старпом.

– Сначала думали, что это фотоаппарат одного из наших. Только потом заметили, что не тот…

Все смотрели на Большого Зама. Большой Зам молчал.

Я потом слышал, что Большой Зам писал письмо Крапову. Не знаю, что он там написал, да мне, в общем-то всё равно. Жалко только, что после моего выступления, Большой Зам опять отпуск зарубил. Так, за три года мне ни разу и не довелось домой съездить…

fictionbook.ru

Макароны по-флотски

Все события, о которых я рассказываю в этой книге, происходили в реальной жизни. Я сам был участником или свидетелем описываемых событий во время своей службы матросом на ракетном крейсере Тихоокеанского Флота, или я по свежей памяти записал рассказы очевидцев, чьим словам я полностью доверяю. Мне ничего особо и не надо было выдумывать: жизнь ярче и выразительнее любой выдумки.

В эту книгу я включил дополненные и расширенные истории, вошедшие в мой первый сборник морских, вернее флотских рассказов («Записки матроса с «Адмирала Фокина», Москва, «Ленор», 2008 г.), и добавил к ним много новых… В том числе те истории, которые рассказали мне мои друзья и сослуживцы: Дмитрий Голиков и Роман Фролов, а так же мой брат Митяй Федотов, служивший не на флоте, а радистом в Заполярье, на берегу холодного Карского моря. Я очень благодарен им за их чувство юмора и за ту помощь, которую они оказали мне в подготовке материала для этой книги. Вместе мы провели не один долгий вечер, сидя на кухне и воспоминая весёлые, трагичные, курьезные и всегда очень характерные истории, произошедшие с нами во время нашей службы. Эти вот истории и легли в основу моего нового сборника.

bookshake.net


Смотрите также